После покупки билета на пригородный Сима подходила к этой картине и рассматривала мальчишку. И всегда удивлялась, находя схожие детали с одеждой сына — такие же ботиночки с облупленными носами, даже поясок, узкий ремешок с её старого пальто, был таким же. Ей очень хотелось погладить картину, но она никогда не решалась, боясь, что исчезнет изображение или строгий вождь, лукаво улыбающийся, осудит её.
В этот раз она немного постояла, вздохнула, приложив кончики пальцев к губам и, смахнув слезу, потянулась к картине. Неожиданно из громкоговорителя раздалось объявление о прибытии поезда. Сима невольно вздрогнула, улыбнулась вождю, который, кажется, не одобрил её желания, и вышла из здания вокзала.
Когда она подъехала к своей остановке, то на перроне встретила соседку, та сразу защебетала:
— Ой, Сима, быстрее иди в магазин, там по твоему заказу привезли пуховое одеяло. Мне оно уж больно понравилось. Если не будешь брать, скажи, мы с Рашидом купим, не нам, так детям. Моя Батима замуж выходит, будет подарок, — застрекотала та.
Сима улыбнулась ей и направилась в сторону путейского магазина. И как только она туда вошла, то увидела небольшую группку женщин, рассматривающих одеяло, покрытое атласной тканью с оттенком персика. Сразу было видно, что это воздушное изделие покорило сердца женщин. Они гладили его заскорузлыми пальцами, прижимали к обветренным щекам, трясли над прилавком. Сима перешагнула порог, возгласы сразу же стихли, а продавщица, дородная крашеная Светлана, равнодушно сказала ей:
— Вот пришёл твой заказ, но цена уже выше почти на пять рублей, чем раньше. Будешь брать или тут есть желающие? — Она кивнула головой на женщин, всё ещё держащих одеяло.
— Буду. — Сима по-хозяйски притянула одеяло к себе. — Мой Витя мёрзнет, ему в самый раз.
После её слов все сникли и тихо, незаметно растворились, словно их и не было тут.
— Как знаешь, — устало ответила ей Светлана, — но ему… — И тут же осеклась, увидев колючий взгляд Симы.
Придя домой, она застала своего мужа на кухне. Тот мрачно пил водку и закусывал килькой с чёрным хлебом. В доме было холодно, промозгло. На печи стояла большая серая кастрюля. Сима заглянула в неё и увидела комбикорм, плавающий в воде. Она опустила крышку и сказала мужу:
— Ты бы хоть печку затопил, мало того что скот не кормлен, так сам ещё замёрзнешь.
— А на кой мне твоя скотина? — грозно проговорил он и, кивнул на бутылку, сказал: — У меня сейчас одна радость.
— Хватит жрать её! — возмутилась Сима. — Сколько можно?!
— Заткнись, фашистская подстилка! — закричал он.
— Ух, дала бы промеж глаз… — Она замахнулась, но тут же отвернулась и, утирая слёзы, вышла из кухни.
— Да я воевал за таких, как ты! — крикнул он ей вдогонку.
Она резко развернулась, хотела что-то ему бросить, но удержалась и неожиданно для себя проговорила:
— Вите конфет на талоны наменяла, и в наш привезли одеяло, вот купила, пуховое. Завтра к нему еду.
Муж нахмурился, молча вылил остатки водки в стакан, выпил залпом и тихо проговорил:
— Зря ты… — Потом поднял бутылку, посмотрел на свет и спросил: — Больше нет?
— Нет, и денег нет, всё пропил, до пенсии ещё дожить надо.
— Ладно, — смягчился, — там передавай привет, скажи, что помним.
— Как же, скажу, что всю меня выпил со своей водкой.
— Не смей! — крикнул и опять сник, затем тихо попросил: — Не говори, с завтрешнего брошу.
— Не зарекайся, который год слышу, пошла скотину кормить, а ты печь истопи. — Она поставила сумки в углу и ушла.
Когда она вернулась из сарая, в доме шумно гудела печка, потеплело. Сима вошла в большую комнату, которую в семье называли зал, зажгла свет, села на старый диван и достала покупки, положила их на стол, подняла голову и стала рассматривать фотографии сына, развешанные на стенках. В углу стоял сачок для ловли бабочек, рядом на тумбочке громоздилась коробка с иголками и ободранными бабочками на них, часть съела кошка. Витя любил собирать бабочек, в посёлке насмехались над ним, но он будто и не слышал ироничных вопросов, двусмысленных ухмылок, бегал по полям со своим сачком, таскал в старой путейской сумке пучки растений и в палисаднике под смородиновым кустом поставил стол, где разбирал добытое добро. Сачок ему сшила соседка, добрая казашка тётя Аня, она спокойно, с серьёзным выражением на лице выслушала его и потом из старой мешковины сшила сачок. Витя с ним не расставался, бегал по полям, ходил по лесопосадке, ездил на мотоцикле, привязывая сачок к раме.
Утро следующего дня не ладилось, поздно выгнали коров, молча покормила хмурого мужа, чуть не опоздала к электричке. И вот когда вошла в вагон, успокоилась, села на деревянную лаковую скамью и с тихой тоской стала смотреть на мелькающие столбы. Электричка проехала её остановку, вышла на следующей, ругаясь, но кому тут скажешь, степной полустанок. Села у дороги, заплакала, стирая тыльной стороной ладони крупные слёзы.
По дороге, поднимая клубы пыли, подъехал мотоцикл с люлькой. Оказалось, её близкие друзья с Новых Солоничек — Эрна с мужем Христианом, волжские немцы, сосланные в лихие годы в Казахстан.
Эрна удивилась, увидев Симу, сидящую у дороги, хотела что-то спросить, но муж её опередил:
— Сима, на кладбище собралась? А электричка опять проехала остановку? За ними такое часто водится, тут редко кто выходит. Давай, мы тебя до моста довезём, дальше не проеду, всё залило.
— Да, весна у нас сегодня дружная, водная, вон какие просторы залило. От моста почти как от остановки, почитай пара километров, не больше, — виновато подхватила слова мужа Эрна. В округе все знали, про беду Симы.
— Ой, спасибо Христиан! — сквозь слёзы заулыбалась Сима.
Она, не переставая улыбаться, втиснулась в люльку мотоцикла, и как только Христиан поддал газу, вспомнила давний разговор с сыном.
— Ма, ты почему немцев не любишь?
— Да за что их любить, оккупацию прожила, насмотрелась. Потом твою бабку, мою мать, плетьми забили из зондер-команды на наших глазах. Не пожалели ни старухи, ни детей, а она ведь лишь хлеба хотела взять в печи. А нас погнали в ров, хотели расстрелять, да наши вовремя поспели, спасли.
— А к тёте Эрне, нашей почтальонше, хорошо относишься.
— Конечно, они с Христианом — приятные люди, чистоплотные, аккуратные и вежливые. Потом, жалко мне их, сын умер у них, двенадцать лет от роду. Умирал дома от какой-то неизлечимой болезни, всё отца просил не отдавать его им. А кому — им?.. С тех пор Христиан поседел, болотным лунём ходил. От такой истории у меня сердце до сих пор рвётся.
— Понятно, что жалко, но ведь они чистокровные немцы.
— Люди всё же, такие же, как мы, вместе живём. Что нам делить, убогим да сирым?
— А в Брянске разве не люди были с автоматами, те же немцы?
— Ой, не знаю, но Эрна хорошая, и Христиан душевный, мне кажется, что в то время убийцы были не людьми.
Сын тогда ничего не ответил, лишь внимательно выслушал её. За воспоминаниями незаметно подъехали к мосту, который с высокой насыпи был перекинут через небольшую речку. Сейчас она разлилась, поэтому Симе пришлось идти по насыпи, вдоль рельсов. Эрна с мужем долго стояли, смотрели, как она забирается по крутому склону, как переходит мост, а Сима вновь вспомнила, как приходил к ней сын, тогда она работала в путевой бригаде, укладывали рельсы, работа тяжёлая, изнуряющая, особенно под беспощадным казахстанским солнцем. А он, потряхивая льняными волосами, всё удивлялся, какая Сима сильная, как она забивает молотком костыли. Хорошее время было, трудное, но счастливое.
Вот она и подошла к лесопосадке. За караганой, акацией и клёнами в междурядье в высоченной траве затерялись могилки. Она прошла под раскидистыми клёнами, протиснулась между колючей акацией и вышла сразу к железной изгороди, за которой стоял покосившийся серый памятник с фотографией на эмали.
— Здравствуй, Саша! Вот опять пришла к твоему дружку, надеюсь не подрались. Хотя какой там! Вы ведь такими друзьями были, он за тебя всегда горой, — приговаривала Сима пробираясь вдоль ограды.
