В гостиной смердело дешёвым вином, прошедшим через два могучих пищеварительных тракта. Батарея пустых бутылок стояла на полу. В одном кресле похрапывал доктор, в другом — конь. Поскольку поза сидения в кресле для коня была немножко не дефолтной, сохранять необходимое положение туловища помогала верёвка.

Вошедшая вслед за нами Настя вздрогнула, перекрестилась и бросилась отворять окна. Первое же дуновение прохладного ветерка с улицы взбодрило доктора. Он заворчал, потянулся, поморщился и открыл глаза. Увидев мою не очень приветливую физиономию, резко вскочил и вытянулся по стойке смирно.

— Александр Николаевич! Видит бог: я не хотел пить! Это всё он! Он!

Проснулся конь. Задёргался, замахал копытами в воздухе и заржал истерически.

— Господи, да как это⁈ — Доктор в панике забегал вокруг кресла, заламывая руки. — Да кто же это его… А что же делать-то?

В ответ лилось одно только лишь бесконечное «и-го-го».

Поскольку подойти к паникующей лошади не было никакой возможности, я решил взять дело в свои руки. Сосредоточился на верёвке и разделил её на мелкочастотном уровне. Ровнёхонько, никаким ножом так не отрежешь.

С истошным воплем лошадь перевесилась вперёд. Рухнула на передние копыта, задние подогнулись. Кресло кувырком полетело в дальний угол.

Только теперь господин Сицкий начал приходить в себя. Он поднялся на все четыре ноги, помотал головой и по-человечески застонал:

— Спина-а-а…

— А не голова? — уточнил я.

— Нет. Спина! Лошадиный хребет не предназначен для сидения в такой позе, оскорбительной для благородного животного… Вы… наверное, хотите спросить…

— Нет.

— Хотите…

— Не хочу.

— Жаждете узнать, зачем я сел в такую позу. Отвечаю: лошадь очень плохо приспособлена для употребления напитков из горлышка бутылки, и уж вовсе никак не приспособлена для бокалов… У меня заболела шея от постоянных запрокидываний головы, и мы решили… Решили… Полагаю… Полагаю, у вас есть чистая вода?

Я перевёл взгляд на доктора. Тот занимался очень важным делом: стоял на коленях перед совершенно пустой стеной и беззвучно шептал молитвы.

— «…поступил совершенно неприличным образом, буквально выставив меня за дверь, вынудив предпринимать сверхчеловеческие меры дабы разжиться извозчиком…», значит, вот как, а дальше: «…минувшей ночью явился во двор в образе кота и устроил концерт, перебудив весь дом. Впоследствии, обернувшись лошадью, напился у меня в гостиной и уснул, по пробуждении учинив погром. Я считаю такое поведение недостойным не только аристократа, но и учёного и требую применить к господину Сицкому Н. Д. меры. Наказание за неподобающее поведение на ваше усмотрение, но главным образом требую изъять моё имя из всех исследований, отозвать все мои согласия и сделать г-ну Сицкому строгое внушение, что приближаться ко мне и к моему дому впредь ему не следует. Если же он ещё раз позволит себе потревожить меня или домочадцев, уведомляю, что сей же момент напишу заявление в прокуратуру и буду настаивать на возбуждении уголовного дела за, во-первых, преследование, во-вторых, порчу имущества (сломанное кресло) и, в-третьих, нанесение тяжкого морального увечья. Подпись: преподаватель магии мельчайших частиц, граф Соровский А. Н. Дата…»

Секретарь министерства академической магии, закончив читать вслух моё заявление, тяжело вздохнул, отложил бумагу и, сняв очки, посмотрел в окно.

Секретарь был совершенно очевидно лысым — больно уж чужеродно и противоестественно смотрелся на нём кудрявый белокурый парик, контрастируя с синеватыми после тщательного бритья щеками и подбородком. Лет ему было около сорока, встретил меня он вежливо и всем видом демонстрировал неуничтожимое желание помочь. Однако, прочитав заявление, очевидно приуныл.

— Понимаете, Александр Николаевич…

— Вы меня, пожалуйста, извините, но я не хочу понимать. Не в этой ситуации. Я, конечно, в заявлении этого указывать не стал, но ситуация уже обострилась до такой степени, что иной на моём месте уже сделал бы вызов господину Сицкому. К сожалению, в виду определённых непреодолимых обстоятельств, я этого сделать не могу. Поэтому, как видите, искренне пытаюсь решить дело мирным путём. Если же вы уже сейчас мне отказываете в этом, то я прямо отсюда еду к Фадею Фадеевичу Жидкому, и мы с ним обсуждаем, как всё устроить так, чтобы Невелим Диаконович получил максимальный срок за свои выходки.

Я бы, может, и сразу отправился к Жидкому, если бы не был уверен, что доля моей вины в происходящем имеется, и доля, боюсь, огромная. Шлейф последствий за выдачу Зиновьеву медальки «Второй лучший» докатился до меня и обдал брызгами. Морщимся, плюёмся, но вытирать об себя ноги всё-таки не позволяем.

— Александр Николаевич, я вас очень хорошо понимаю, однако беда заключается в том, что ни мы к господину Сицкому не можем применить никаких мер, ни, боюсь, господин Жидкий…

— Не понимаю…

— Вот почему и прошу вас о понимании! Дозвольте я объясню. С господином Сицким случилась беда. Вы, верно, знаете о зоопсихозе?

— Слышал…

— Ну, я объясню, всё же это узкоспециальное. Психическое расстройство, которому подвержены исключительно анимаги. Слишком долго пребывал в животных обличиях и, назовём это так, забыл, как вернуть человеческий облик. Уже лет двадцать как никто не видел Сицкого-человека. Он и раньше-то был не самый приятный в общении господин, а уж после того как его поразил зоопсихоз, он с каждым годом становится хуже. Вы думаете, у меня тут от вас одного такая жалоба? Нет, вон, взгляните, целый ящик ими забит, ваша сверху ляжет. А сделать ничего не можем! Потому как никаких доказательств того, что весь этот дебош учинил господин Сицкий, нет и быть не может. Вы его не видели, опознать вы его не сможете. А он этот нюанс очень хорошо разумеет, я вас уверяю! И такой крик подымет! Что вы его, заслуженного учёного, обвиняете в невероятных гнусностях. Тут уж скорее у вас неприятности будут, Александр Николаевич.

— Послушайте, но ведь это же бред! С такой логикой, получается, любой анимаг может хоть каждую ночь, обернувшись медведем, прохожих жрать, а когда к нему придут, только руками разведёт, мол, меня в лицо никто не видел, и с меня взятки гладки, так, что ли, получается⁈

Тут секретарь загрустил уже абсолютно.

— Вынуждаете меня на полную откровенность… Что ж, справедливо, понимаю. Видите, в чём дело. Когда дойдёт до таких ужасов, о которых вы говорите, разумеется, анимага разыщут и арестуют, но заниматься этим будет не прокуратура и не полиция, а магическая управа. Понимаете, что я говорю? Магическая управа будет заниматься убийствами, грабежами, всяким… таким. Что делают маги. А господин Сицкий ничего такого не делает, он вне их юрисдикции, так сказать.

— Он мне кресло сломал!

— Я уверен, что он прислал письмо с извинениями и чек на покупку нового.

Я гневно засопел, потому как секретарь был прав. Сумма, указанная в чеке, позволяла купить не то что кресло, а целый гарнитур.

— Речь вовсе не о деньгах!

— Я вас же всем сердцем понимаю, Александр Николаевич! И это не фигура речи, а искренность одна лишь, с моей стороны. Но магической управе тут заниматься решительно нечем, а прокуратура не обладает полномочиями призвать за такое к ответу господина Сицкого. И с нашей стороны, что мы можем сделать? Запретить Сицкому к вам приближаться мы не можем, так как у нас нет рычагов давления. Мы можем пригрозить ему отставкой, но и он, и мы прекрасно понимаем, кто потеряет больше. Он — великий учёный, невероятный склад ума! К сожалению, все гении в быту совершенно неудобоваримы. Простите меня, Александр Николаевич. Я бы очень хотел вам помочь, но это так же невозможно, как вырастить новые волосы.

С этими словами он стянул с головы парик и грустно блеснул великолепной лысиной.

— Кажется, у нас абсолютно безвыходная ситуация, — сказал я вечером Таньке, закончив отчёт о своём визите в министерство.