— Нарываешься, — рыкнул мужчина, и в его голосе послышалась низкая, вибрирующая угроза. А мне вдруг стало до колик смешно, истерически весело от всей этой абсурдной, неправильной ситуации.

— И что ты сделаешь? — я сделала испуганные, круглые глаза, прижав ладони к груди в притворном ужасе, хотя сама едва сдерживала рвущийся наружу смех. — Поцелуешь меня?

Он осёкся на полуслове, замер на мгновение, переваривая мою дерзость, а потом неожиданно рассмеялся сам — низко, раскатисто, запрокинув голову.

— Это какой-то неправильный фиктивный брак, — выдавил он сквозь смех. — Всё идёт совершенно не по плану.

Я не успела ответить — карета остановилась, и внутри повисла та самая напряжённая тишина, которая бывает перед бурей. Я выдохнула, поправила воротник пальто и шагнула наружу, чувствуя, как ноги слегка дрожат от волнения. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя, но не до конца.

Муж вышел следом, бесшумно и плавно, как всегда, и коротко кивнул мне, не говоря ни слова. Взял под локоть — уверенно, но без лишней фамильярности, будто мы делали это тысячу раз. И от этого простого жеста мне стало чуть спокойнее.

Наш дом стоял в ряду таких же неприметных зданий, чуть выделяясь новой черепицей и облупившейся краской на ставнях. Двухэтажный, небогатый, но ухоженный снаружи, как маска, за которой скрывался вечный хаос. Моя комната была на втором этаже, рядом с братом и сестрой — их отделяла от меня только тонкая деревянная перегородка, сквозь которую по ночам было слышно, как они дышат во сне.

Глава 8. Разлука с родными

Я замерла у двери на мгновение, собираясь с духом, и постучала. Открыли почти сразу. Мама. Она стояла на пороге, худая, высокая, с острыми скулами и бледным лицом, обрамлённым тёмными, гладко зачёсанными волосами. На мгновение её глаза расширились, готовые разразиться привычной бурей, но она заметила мужчину за моим плечом — и замерла. Её взгляд скользнул по его фигуре, по пальто, по спокойному, уверенному лицу, и она сжала губы в тонкую нить.

— Явилась, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её звенел лёд. Мама всегда умела одним словом заставить съёжиться, даже отца, который, при всей своей внешней суровости, побаивался её холодного взгляда. — Проходи...те.

Внутри было грязно. Всегда так, если не ждали гостей. На полу валялись чьи-то вещи, скомканная одежда, старые газеты, на подоконнике — чашки с засохшим кофе. Посередине гостиной на диване с продавленными подушками сидел отец, держа в руках газету — старую, уже прочитанную, но он продолжал в неё утыкаться, делая вид, что не заметил нашего прихода. Был он коренастым, с уже заметным брюшком и густыми, кустистыми бровями, которые он принципиально отказывался выщипывать, словно это было единственное его маленькое непослушание в доме. На сотрудников и на меня он мог сорваться с лёгкостью, но при маме всегда прикусывал язык. На младших он даже голос не повышал — мама не позволяла.

Я переступила порог, чувствуя привычный, липкий запах дома, смесь старого дерева, табака и многодневной пыли.

— Привет, мам, — сказала я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец медленно сложил газету — его любимый жест, означающий, что разговор будет тяжёлым. Края бумаги хрустнули в его пальцах, и он поднял на меня тяжёлый, исподлобья взгляд.

— Где была? — спросил он глухо, и в голосе не было никакого любопытства, только глухое, привычное недовольство.

— Замуж выходила, — пожала я плечами, стараясь говорить буднично, будто речь шла о походе в лавку за хлебом.

Тишина повисла в комнате, густая, почти осязаемая. Мама застыла у двери, отец перестал дышать. Я видела, как медленно, словно в замедленной съёмке, вытягиваются их лица — сначала недоумение, потом неверие, потом что-то более тёмное, похожее на гнев.

— Не могла, — усмехнулся отец, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня внутри что-то сжалось. — Ты должна была выйти за графа Блэра.

Я выдержала паузу, чувствуя, как пальцы мужа слегка сжали мой локоть, придавая сил, и чётко, разделяя каждое слово, произнесла:

— Позвольте представить моего мужа — графа Николаса Блэра.

Эффект превзошёл все ожидания. Глаза отца округлились, газета выпала из рук и бесшумно спланировала на пол. Мама, стоявшая до этого неподвижно, как изваяние, вздрогнула, и её бледное лицо налилось сначала красным, потом снова побледнело. Она открыла рот, но слов не нашла.

А Ник, мой невозможный фиктивный муж, шагнул вперёд, мягко, но уверенно, и, чуть склонив голову, произнёс с идеально вежливой, но до зубовного скрежета издевательской интонацией:

— Рад познакомиться с родителями своей обожаемой супруги. Я пришёл, чтобы помочь забрать её вещи. — Он выдержал паузу, обводя комнату взглядом, и добавил с лёгкой, почти незаметной усмешкой: — Вижу, гостей вы не ждали.

— Кэсс, ты должна была выйти за другого Блэра... — голос матери начал наливаться привычным, ледяным гневом, но я не стала дослушивать. Схватив мужа за руку, я буквально протащила его мимо неё, игнорируя крики, что летели нам в спину, и глухой, звериный рык отца, донёсшийся из гостиной.

— Пойдём быстрее, — взмолилась я почти шёпотом, взбегая по скрипучей лестнице.

Вот она, моя дверь. Моя комната. Я толкнула её и замерла на пороге, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая горечь. Удивительно, как быстро родные стены стали чужими. Здесь всё было по-прежнему: единственный шкаф, куда я с трудом втискивала свои скромные вещи; полка, которую я сама прибила над столом, с ровными рядами книг в потёртых переплётах; на столе — аккуратные стопки тетрадей с конспектами, исписанные мелким, старательным почерком. Всё дышало прошлым, но я чувствовала себя здесь гостьей.

— Ты точно им родная? — тихо пошутил Ник, окидывая взглядом крошечное пространство, такое уютное в своей бедности и контрастирующее с тем хаосом, что царил внизу.

Он поднял руку, и лёгкое, почти невесомое заклинание пронеслось по комнате, собирая вещи в аккуратные стопки и отправляя их через распахнутое окно прямо в карету. Книги, тетради, одежда — всё улетало, таяло на ветру, и я смотрела на это с каким-то щемящим, горьким облегчением.

В дверях нарисовалась мама. Её лицо, обычно бледное и невозмутимое, раскраснелось, в глазах метались молнии, и я видела, как дрожат её тонкие пальцы.

— Кэсс, мы уже договорились о браке с графом! — в голосе её зазвенели истерические нотки. — Я тебя с этим не отпущу! Немедленно разводитесь!

— Вообще-то этот, — голос Ника, вдруг ставший ледяным, в котором не осталось и следа прежней тёплой усмешки, пробрал до дрожи даже меня. Я покосилась на него с новым, возросшим уважением. Теперь зелень его глаз не была тёплой и насмешливой — она стала опасной, острой, как лезвие. Светлые волосы, падающие на лоб, лишь подчёркивали эту внезапную, почти пугающую хищность. — этот — её муж. И попрошу относиться с уважением к тем, кто выше вас по статусу. Вы больше не сможете приказывать Кэсс и заставлять её делать то, что она не хочет. А теперь позвольте забрать её вещи и попрощаемся.

Мама замолкла. Её лицо побледнело ещё сильнее, губы сжались в тонкую нить, и она, стиснув зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки, развернулась и почти бесшумно спустилась вниз, оставив нас одних. Я подавила усмешку, чувствуя, как внутри разливается острая, почти греховная радость. Вот так. Теперь не меня затыкают.

Отец даже не поднялся. Так и остался сидеть внизу, спрятавшись за своей газетой, делая вид, что ничего не происходит.

Мы уже заканчивали сборы, когда из соседней двери, отделённой от моей комнаты лишь тонкой деревянной перегородкой, показались дети. Сестра Лейси, вся в отца — такие же каштановые волосы, те же чуть раскосые глаза, но черты мягче, изящнее, — и брат Раен, похожий на маму: худощавый, темноволосый, с большими серыми глазами, в которых застыла вечная настороженность. Я же была их странной смесью — что-то взяла и от мамы, и от отца, но не стала похожа ни на одного из них.