За это же время с мужем я почти не пересекалась. Пару раз мы сталкивались в коридоре, обменивались кивками и расходились в разные стороны. Я понимала, что сказала лишнего — та фраза про оборотня явно задела его глубже, чем я могла предположить, — да и он сам, кажется, общаться не особо хотел. Не думаю, что он пожалел о нашем договоре, скорее у нас сейчас происходило привыкание, медленное, осторожное, как у двух ежей, вынужденных делить одну нору. Мы оба осознавали, что жизнь будет другой, совершенно непохожей на прежнюю, целый год. И я давала мужчине это время, терпеливо ждала, пока он сам ко мне подойдёт, сам заговорит, сам решит, что готов к диалогу.
Единственное, что я делала для поддержания хрупкого, едва теплящегося контакта, — оставляла ему обед или ужин на кухонном столе, заботливо накрывая тарелки чистым полотенцем. Он их неизменно забирал, а взамен я каждое утро находила на том же столе свежие продукты. В целом, такое временное, молчаливое взаимодействие мне даже нравилось. Спокойно, без давления, без необходимости подбирать слова. Ключевое слово — «временное». Ибо продолжаться так целый год, к сожалению, не могло. Рано или поздно нам придётся научиться разговаривать.
А ещё я совершенно, до дрожи в коленках, не хотела ехать к родителям. Я не чувствовала их давления, их вечного, удушающего контроля, и это было прекрасно, как глоток свежего воздуха после долгого заточения в душном подвале. В конце концов, не так уж мне и надо домой. Пусть думают, что я без вести пропавшая. Пусть ищут, пусть гадают. Так я и слонялась из угла в угол всё утро, размышляя над этим мучительным вопросом, взвешивая все «за» и «против», чтобы поехать к ним или окончательно, раз и навсегда забыть. В целом, книг жалко, но я их все уже читала. Ценных вещей у меня там особо нет — так, пара безделушек, сломанная шкатулка, засушенный цветок между страниц старого дневника. Это место за какие-то двое суток стал для меня больше домом, чем место, где я прожила до этого девятнадцать лет. Вот что делают с человеком деньги и личное пространство...
Устав думать об этом, я оделась потеплее, накинув пальто, и вышла на улицу, вдохнуть прохладного воздуха и покачаться на качелях, которые еще в первый заприметила. Погода была прохладная, даже зябкая, но удивительно освежающая, бодрящая, с привкусом приближающейся зимы на языке. Мне довольно быстро удалось раскачаться — качели летели вверх, замирая на мгновение в верхней точке, а потом устремлялись вниз, и ветер свистел в ушах, выдувая из головы тяжёлые, липкие мысли. Ненадолго, но помогло. А после мысли снова вернулись — навязчивые, кружащиеся, как осенние листья на ветру.
А может, просто не напоминать ему? Может, он забыл? И мы тогда не поедем?
— Напомни, сколько тебе лет? — раздался рядом знакомый, низкий голос с тёплой, насмешливой интонацией.
Я так резко дёрнулась, что едва с качелей не свалилась, чудом удержавшись за холодные, мокрые от росы цепи. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Мой муж стоял рядом, всего в паре шагов, и разглядывал меня с мягкой, почти нежной улыбкой на лице — без привычной колючести, без ехидства, просто тепло и немного устало.
— Настолько плохая память? — улыбнулась я в ответ, переводя дыхание и надеясь, что он не заметил, как дрогнули мои пальцы на цепях.
— Никогда не жаловался, — ответил мужчина и без предупреждения стал меня раскачивать, легонько подталкивая меня в спину. Они взлетели выше, ещё выше, и я невольно рассмеялась от неожиданности. Изредка его пальцы касались моих рук, но плотная ткань пальто не давала почувствовать их тепло — только лёгкое, почти невесомое давление. — И про то, что сегодня мы должны поехать к твоей семье, я тоже помню. Так что не надейся отвертеться.
Я сразу сникла, смех оборвался, плечи опустились. Ехать не хотелось до одури. Но, наверное, всё же надо. Заявить о себе. Показать родителям, что я жива, что у меня всё хорошо, что я больше не их проблема и не их собственность. А заодно — познакомить их с мужем.
— Пойдём, всё в порядке будет, я не дам тебя в обиду, — подмигнул мне муж и остановил качели, ухватившись за холодные цепи и мягко, но настойчиво замедляя их ход. — Давай-давай, со своими демонами нужно разбираться в первую очередь. Иначе они так и будут стоять за спиной и дышать в затылок.
— А ты со своими разобрался? — без укола, с искренним, осторожным интересом спросила я, слезая с качелей. Ноги слегка дрожали — то ли от качки, то ли от волнения перед предстоящей поездкой. Мы неспешно пошли к калитке, гравий уютно шуршал под подошвами, и ветер трепал полы моего пальто.
— Работаю над этим, — серьёзно, без тени иронии кивнул он, и мне на секунду стало до странного приятно от его честности. Не стал скрывать, не стал агрессировать и уходить в глухую оборону, как в прошлый раз. Просто признал. Впервые за эти дни между нами пробежало что-то похожее на доверие.
Пройдясь какое-то время пешком по тихим, безлюдным улочкам, вдыхая влажный осенний воздух, пахнущий прелой листвой и дымом, мы вышли к небольшой площади, где нас уже ждала карета, которую мужчина видимо нанял заранее. Кучер в тёмной ливрее приветственно кивнул, и Ник помог мне забраться внутрь, подав руку. Внутри пахло кожей сидений и едва уловимым, терпким парфюмом моего мужа. Мы уселись друг напротив друга, и карета мягко тронулась с места.
— Что дальше? — спросила я, глядя в окно на проплывающие мимо дома и деревья. В горле стоял какой-то неприятный, липкий комок.
— Я должен буду тебя представить и познакомить со всеми в качестве своей жены, — мой муж сразу понял, о чём я спрашиваю. Голос его звучал спокойно, деловито. — А поскольку там все будут оборотни... — он бросил на меня странный, почти извиняющийся взгляд. — Нужно будет пропахнуть друг другом.
Я опустила взгляд на его губы. Эх, чему быть — того не миновать. Мы оба знали, к чему идёт дело с самого начала, с той самой минуты, как он упомянул оборотней и их чуткие носы. И пока мужчина собирался сказать что-то ещё, кажется, какую-то неловкую оговорку или объяснение, я решительно подалась вперёд и прильнула к его губам. Ник растерялся на короткий, почти неуловимый миг — его глаза чуть расширились, ресницы дрогнули, — я же с вызовом, чуть насмешливо приподняла бровь, не разрывая поцелуя. И увидела, как в его зрачках вспыхнули знакомые, озорные смешинки, и на мой поцелуй наконец ответили. Более того — он обнял меня за талию, притягивая ближе, выгибая мою спину и усаживая к себе на колени одним плавным, властным движением, а я запустила руки в его волосы — мягкие, прохладные, чуть влажные после улицы. Было... странно. Ещё страннее быть первой и проявлять инициативу, но мне, признаться, понравилось. Я чувствовала себя чуть сумасшедшей, чуть пьяной без вина, но, как говорят, в каждой женщине должна быть своя безуминка.
Постепенно наш поцелуй стал углубляться, превращаясь из осторожного, пробного, ненасящего в нечто более жаркое и требовательное. Я сама не заметила, в какой момент закрыла глаза и вообще забыла, с кем целуюсь, потерялась в ощущениях — в горячих, обжигающих прикосновениях, в чужом дыхании, смешавшемся с моим. Он начал сминать пальцами мои бёдра, сильно, даже немного грубо, а я, не оставаясь в долгу, царапала его плечи через ткань рубашки, оставляя на ней едва заметные затяжки. Закончилось всё резко, неожиданно — карету нехило тряхнуло на ухабе, да так, что мы едва не скатились с сиденья, и нам пришлось прервать поцелуй, судорожно хватая ртом воздух. Мы уставились друг на друга так, словно видели впервые — с каким-то диким, ошеломлённым изумлением, — и тяжело, прерывисто дышали.
— А ты дерзкая, — хмыкнул он наконец, медленно приходя в себя и всё ещё не отпуская мою талию. Его голос звучал ниже обычного, с лёгкой, хрипловатой ноткой. И только сейчас до меня дошло... а как, собственно, я оказалась на его коленях?!
— А ты неплохо целуешься для зеленоглазого, — вернула я ему сомнительный комплимент и мило, невинно улыбнулась прямо в возмущённый, пылающий негодованием взгляд этих самых зелёных глаз.
