Толкнувший его ангел был крылатым. Исихос угодил лицо прямо в грязь, некоторое время после этого слепо моргал и пытался стереть слизкую жижу с глаз, поэтому он видел лишь спину быстро удаляющегося «летуна». Голос он тоже не узнал.

Ну и ладно! Все равно он не мог ничего поделать. Призвать обидчика к ответу и отомстить? Хмм… Воззвать к его совести и требовать извинений? Ещё менее вероятно. Бежать и жаловаться Малкиону? Наихудший вариант.

Вероятность того, что старик бросит своих пациентов и отправится выяснять, кто извалял его внука в грязи, равнялась нулю. Так что единственное, что оставалось мальчику - это подняться, отряхнуться, взять ведра в руки и сцепив в кулак всю волю, отправиться назад к шатру.

...где должны были дожидаться оба гостя.

***

Сколько бы Исихос ни пытался, он не мог вспомнить, когда в резервацию в последний раз являлся кто-либо посторонний. Как и того, покидал ли её хоть один из обитателей. И вдруг появляются эти вдвое. Исихос видел, как они входят в пределы видимости, неуклюже хлюпая по грязи и озираясь в тумане, словно каждую минуту ждут нападения. Даже на его неопытный взгляд, новоприбывшие были беглецами, только вот от чего они скрывались? По мнению Малкиона, люди снаружи резервации всегда бежали от чего-то: от собственных правительств, от законов, от бедности, от старости… От себя самих, наконец.

Обычно его не посещали подобные мысли. Хотя он был склонен замечать всё вокруг (полезное качество для врачевателя, считал он), обдумывать увиденное в его привычку не входило. Именно поэтому, когда двое незнакомцев ворвались в палатку к Малкиону, его удивил не сам этот факт, а то обстоятельство, что к врачевателю ангелов обратились люди.

И даже теперь Исихос продолжал заниматься обыденной работой - ведра-то никто за него не вынесет!

Он миновал странную парочку по пути из шатра, а вернувшись, не застал их снаружи. Значит, они были внутри. Как странно, думал мальчик-ангел, эти двое не подходили друг другу как... В общем, не подходили совсем.

Он не мог сказать, какие законы действовали в резервации - может здесь была плохая земля или может постоянный туман нёс с собой какие-то испарения, однако то и дело среди двух-трех новорождённых ангелов появлялся один с отклонениями. Чаше всего это были физические дефекты вроде скошенных пропорций лица, необычно вытянутых или, наоборот, странно укороченных конечностей, иногда эти изменения сопровождались задержкой в умственном развитии.

Среди таких детей был Манас. Будучи в возрасте Исихоса, он так и не научился разговаривать, не мог самостоятельно пользоваться ложкой и только мычал себе под нос, выдувая при этом пузыри. Он был ребёнком в теле взрослого. И как у всякого ребёнка, при себе у него постоянно имелись игрушки. Это были вырезанные из дерева геометрические фигуры, которые Манас то и дело пытался сложить в неподходящем порядке: квадратное - в круглое отверстие и наоборот, слишком толстое - к тонкому, и так далее. В резервации даже говорили «строишь как Манас» или «делаешь (что-то) как Манас». Это означало, что работа выполняется из рук вон плохо.

Так вот: эти двое не подходили друг другу точно так же, как фигурки Манаса не сочетались одна с одной.

Во-первых, разница в возрасте. Хотя для ангела все люди были на одно лицо, у самих ангелов возраст не так сильно отражался на внешности, ведь жили они на порядок дольше людей. Поэтому разница «старый - молодой» сразу бросилась в глаза. Во-вторых, это была внешность. С детства привыкший к тяжёлому труду мальчик мог отличить того, кому приходилось тяжело работать и терпеть лишения от того, кто получал о жизни всё готовое. И вот что он уразумел, глядя на этих двоих: молодому не приходилось особенно трудиться, в то время как обросший бородой старик, очевидно, был не просто гостем на улицах и в бедняцких кварталах - почти как сам Исихос и его дед, вынужденные жить в резервации.

И наконец, третье: мальчик, привыкший видеть безумных и полубезумных ангелов, приходящих к его деду за помощью, научился чувствовать зерно безумия на расстоянии - как дурной запах или едва уловимое, почти невидимое глазу изменение формы.

Он не мог объяснить этого иначе, да и не пытался. Как в случае с Манасом, безумие просачивалось сквозь этих двоих. Сам Исихос не считал это своё качество необычной способностью. Скорее он относил его к разряду случайно приобретённых умений - вроде того бесполезного навыка, когда он мог определять степень болезненности проводимых Малкионом операций по издаваемым пациентами крикам.

Да, эти двое были безумны, но каждый по-своему. Именно поэтому Исихос поспешил к палатке Малкиона, где сейчас наверняка находились все трое. Он вошёл внутрь, по-прежнему держа в каждой руке по пустому ведру... И обомлел от ужаса.

В палатке были все трое - его дед и двое новоприбывших, однако здесь бы ещё и третий... Отделённая от тела человеческая голова в банке... и в данный момент его дед засовывал обе ладони в стеклянный сосуд, чтобы взять её в руки...

На этом моменте Исихоса попросту выставили прочь. Последнее, что Исихос видел, прежде чем его вытолкали наружу, это то, как Малкион вытаскивает голову из банки. На эту мерзость - скользкую, покрытую зеленоватой плёнкой будто камень, пролежавший долгое время в болоте, было невозможно смотреть без отвращения, не то, что брать в руки. И Исихос в очередной раз подивился стойкости деда. Самого его наверняка бы давно стошнило.

Немного отдышавшись после увиденного, он поспешил к своему «наблюдательному пункту».

В одном месте в пологе шара имелась прореха, через которую было удобно обозревать всё, что происходит внутри. Именно у неё Исихос проводил дни и даже ночи, наблюдая, как дед работает при свечах. Кроме отличного обзора, открывающегося сквозь небольшое отверстие, мальчик имел и прекрасную слышимость. Здесь утруждаться особенно не приходилось: стены шатра были тонкими настолько, что снаружи было слышно, как звякают инструменты, которые Малкион опускал в поддон с тёплой водой.

Его никогда не ловили за подглядыванием, однако он знал: дед что-то подозревает. То мальчик являлся на его зов слишком быстро, то вдруг обнаруживал такие знания, которых у него быть не могло. Сам Исихос не считал, что делает что-то ужасное, ведь изначально его направляла высшая цель. За исключением сегодняшнего дня. Ведь сегодня он собирался подсматривать и подслушивать не для того, чтобы чему-то научиться, а из простого любопытства...

Подавив укол совести, Исихос все же добрался до дыры в пологе. Здесь он был скрыт от любопытных взглядов со стороны лагеря рядами ящиков. Они давным-давно пустовали, в них завелись мыши и черви, однако поставленные в ряд друга на друга, эти деревянные гробики выполняли и другую цель: защищать тонкостенный шатёр от ветра.

Туман почти рассеялся. Последние его клубы опустились низко к земле. Начинало темнеть. Для Исихоса это было лучшим временем - по вечерам, как ни крути, работы всегда меньше, да и старик не так следил за тем, куда мальчик пропадает. Сегодня он собирался сходить к ручью и поискать останки Нирхи, может быть взять что-нибудь на память. Какую-нибудь железку, мелочь.

Пробираясь к наблюдательному пункту, Исихос мельком увидел движение в глубине поселения. Резервация ангелов никогда не была шумным, оживлённым местом. Ангелы в основном сидели по домам, особенно в такие дни как сегодня - после прошедшего накануне дождя никому не хотелось месить грязь. И всё же Исихос рассмотрел даже не одну, а несколько фигур. Возможно, промелькнула мысль, среди них был и его недавний обидчик? Тот, который буквально сбил его с ног?

Оказавшись у своего «наблюдательного пункта», мальчик заглянул в отверстие. И увидел, что Малкион все ещё держит голову в руках.

Он почувствовал, как к горлу подступает новая волна тошноты.

Исихос вновь призвал все своё спокойствие. В конце концов, как он собирался стать врачом, если боится вида мертвецов?! А это даже не мертвец, а так, малая его часть.