Где-то впереди, в глубине болота, хлюпнуло громче. И ещё раз. Кто-то - или что-то - двигалось там, в тумане.

Стробель почувствовал, как волосы на затылке шевельнулись.

Он больше не бежал. Бег здесь был бы глупостью - можно провалиться в жижу или налететь на нечто, оставленное прежними «посетителями». Оставалось только идти. Медленно. Вслушиваясь. И стараясь не думать о том, что адрес Хьюза, который он так и не расшифровал, возможно, вёл именно сюда.

Впереди, метрах в двадцати, из тумана выступила фигура. Высокая, неподвижная. Слишком прямая для этого места.

Стробель остановился.

Фигура не шелохнулась.

И тогда он заметил крылья - сложенные, но различимые даже в сумерках. Длинные. Тяжёлые. Совсем не такие, как у того ангела с Рынка.

- Ты далеко забрался, ликвидатор, - сказала тишина голосом, похожим на скрежет несмазанных суставов.

Ликвидатор сглотнул.

Кровь снова застучала в висках - на этот раз медленно, тяжело, как болотные пузыри.

И обрушилась на Стробеля сверху.

***

Итак, его ограбили. Обчистили до нитки, не побрезговав даже случайно завалившейся за подкладку мелочью. Хотя Стробель догадывался: охотились вовсе не за скромной наличностью, а за той самой необычной вещью.

Почти две недели спустя Стробель всё ещё негодовал. Прежде его никогда не грабили и уж тем более не покушались на здоровье. Впрочем, справедливости ради - Люциус был уверен, что действовал профессионал. А значит, убивать не собирались, лишь отправили в нокаут.

Почему-то именно эта мысль одолевала его особенно часто. Сам он время от времени играл роль вершителя судеб по отношению к самоходам, которых условно можно было считать «живыми», и в глазах их хозяев выглядел убийцей. Но на другого человека рука бы не поднялась.

Он был почти уверен: тогда, на кровавом болоте, ему встретился ангел. Не тот, что поджидал у лавки Хьюза, а другой: выше, крупнее. И главное - у него были другие крылья.

Тот, у лавки Хьюза, был с перьевыми крыльями. Белыми, пусть грязными.

Но тот, что напал на свалке, не имел ни пера.

Его крылья были кожистыми - гладкими, туго натянутыми на костяные перепонки, словно у летучей мыши, сорвавшейся со свода старого склепа. Ни намёка на грацию. Одна голая, хищная функциональность. Люциус помнил, как они сложились за его спиной с тихим, маслянистым шелестом - не благословением, не угрозой, а чем-то куда более древним, чем сама идея добра и зла.

Воспоминание о том мгновении выныривало урывками - словно осколки зеркала, которое разбили ударом о камень и в которых отражаются, проплывая над головой, облака, чьи-то тени, отражения лиц - и все в сумасшедшем ритме.

«Ты далеко забрался, ликвидатор».

Стробель не успел разглядеть лица. Только силуэт и эти жуткие кожистые крылья, сложенные вдоль спины, как плащ-невидимка у ночного хищника. Воздух вокруг сделался тяжёлым, будто перед грозой, когда тишина давит на барабанные перепонки.

Люциус не помнил удара. Помнил только, как пол под ногами исчез, а взамен пришла чёрная, вязкая пустота, пахнущая железом и прелыми листьями.

Он пришёл в себя несколько часов спустя. Некий человек, живущий на свалке, подобрал его и отнёс в свой дом… Впрочем, это и не «дом» был вовсе, а бедняцкая хибара, сложенная из мусора, и мусором же набитая. Однако Стробелю, пребывавшему без сознания, не пришлось особенно выбирать.

Его спаситель - старик, представившийся Нуклетом, отпаивал его каким-то тошнотворным отваром из болотных трав, больше напоминавшим по вкусу жжёную резину. К удивлению, отвар сработал - спустя два дня Люциус смог наконец сесть, а к концу недели - даже выйти на улицу, правда идти пришлось, опираясь на самодельную клюку.

Именно тогда, стоя на пороге хижины и вдыхая полной грудью смрадный воздух свалки, Стробель по-настоящему осознал потерю. Обыскав себя в десятый раз, он понял: его там нет.

Негодование, смешанное с липким, неприятным страхом, захлестнуло его с головой.

Образ напавшего на него ангела преследовал Стробеля в кошмарных снах и в редкие минуты бодрствования. Хищные, кожистые крылья, складывающиеся с тихим, маслянистым шелестом, казались ему воплощением первобытного ужаса.

«Ты далеко забрался, ликвидатор».

Ещё больше времени ему понадобилось, чтобы привыкнуть к виду вокруг. Кровавое болото не имело ничего общего с природой; это была огромная, пульсирующая свалка, где биологическая инженерия встречалась со своей окончательной и самой позорной отставкой. Здесь земля состояла из слоёв застарелой, осклизлой плоти, переложенной раздробленными костями биомеханизмов, которые когда-то именовались «чудесами прогресса».

На мили вокруг тянулись терриконы из сизого мяса, прошитого тусклыми жилами оптоволокна и обрывками медных нервов. Воздух здесь был густым, как кисель, и пах чем-то химически-приторным: смесью формальдегида, прогорклого жира и озона. Над горами органики висело тяжёлое марево, в котором порой вспыхивали искры - это догорали остаточные заряды в нейронных узлах выброшенных конечностей.

Если отойти достаточно далеко вглубь свалки, то под ногами начинала хлюпать сукровица, смешанная с машинным маслом. Стоило сделать неосторожный шаг, и можно было по колено провалиться в разлагающуюся брюшную полость какого-нибудь списанного «тяжеловеса», из которой с тихим шипением вырывались скопившиеся газы.

Иногда, особенно по ночам, болото шептало. Это сокращались в предсмертной судороге недобитые сегменты мускулатуры, а реле в расплавленных черепных коробках продолжали бессмысленно щелкать, пытаясь подать сигнал в пустоту.

Совсем рядом, отделённый лишь полосой выжженной земли и ржавыми заграждениями, затаился Рынок Шёпотов - место, откуда он пришёл.

Название его было оправдано до дрожи: здесь никто не кричал, зазывая покупателей. В тенистых палатках, натянутых из дублёной кожи тех же биомеханизмов, торговцы предлагали товар, добытый «стервятниками» в недрах болота. Бедняки, чьи лица были скрыты серыми респираторами, а руки изъедены трупным ядом, целыми днями рылись в горах плоти. Их добыча - уцелевший клапан, живой глазной сенсор или кусок армированной кости - немедленно отправлялась на прилавки.

Это была замкнутая экосистема гниения и наживы. Болото давало плоть, рынок превращал её в звонкую монету, а те, кто не справлялся с ритмом этого безумного места, сами рано или поздно становились частью ландшафта, пополняя горы Кровавого болота свежим материалом.

Удивительно, как старик Нуклет и ему подобные умудрялись выживать в таком месте. Ещё более невероятным обстоятельством было то, что за границами всей этой империи из плоти и костей - Рынком Шёпотов, Влажными петлями и Кровавым болотом, находился другой мир - с его чистыми улицами, ярко освещёнными домами, где есть вода и тепло, с обывателями, мирно едущими на работу на велоспинах или самоходах.

Стробель стоял на краю этого гниющего мира, чувствуя себя выброшенной деталью, чей срок эксплуатации подошёл к концу. На горизонте, за пеленой вечного смога, угадывался острый шпиль Курсора.

- Не смотри туда слишком долго, ликвидатор, - проскрежетал Нуклет, выходя из хижины. - От этого взгляда глаза сохнут, а в животе начинает урчать так, будто ты сам готов стать частью болота.

Старик вытер костлявые руки о засаленный фартук.

- Мне нужно кое-то вернуть, - глухо произнёс Стробель, не оборачиваясь, - Боюсь, некая вещь попала в нехорошие руки.

- В этом месте нет «хороших» рук, ликвидатор. Здесь есть только жадные и мёртвые. А ангел твой... Если у него были кожистые крылья, значит, это парень из окружения Иезекииля. Он тут всем заправляет.

- И где же его искать?

- Ты ведь не отступишься, верно?

Стробель промолчал.

- Послушай. Не знаю, что там за ценность, да и знать не хочу. Но если Иезекииль посылает кого-то, то это обычно дело серьёзное. Я бы не связывался.