— Мы любим порядок.

Я стоял рядом и думал, что если выживу достаточно надолго, то, пожалуй, однажды напишу трактат о том, как цивилизация пала под натиском письменной дисциплины самых неподходящих существ.

Седрик Вальд, разумеется, держался до последнего. Он говорил уверенно, гладко, с тем идеально отмеренным сочетанием вины и достоинства, которое так любят люди, привыкшие выживать внутри скандалов. Но на этот раз даже его красноречия не хватило. Слишком много глаз видело слишком многое, а Фиска был в слишком хорошем для войны с бумагами настроении. Когда наконец стало ясно, что компанию действительно прижали, причём не мягко и не символически, а по-настоящему — с заморозкой лицензий, с расследованиями, с неприятным интересом прокуроров и с перспективой очень дорогих последствий, — я не испытал ликования. Только холодное, глубокое удовлетворение, за которое мне до сих пор не стыдно. Некоторые победы должны быть не красивыми, а точными.

Официальное признание пришло позже, и, как всё официальное, выглядело одновременно торжественно и оскорбительно. Мельх явился ко мне лично, когда я сидел на ящике с кухонной утварью, пил нечто, лишь формально считавшееся настоем, и пытался составить предварительный план ремонта без желания лечь рядом со сметой и больше не вставать. Он вошёл с папкой в руках и таким видом, будто собирался вручить мне не награду, а пакет новых обязанностей. Что, если говорить честно, было не так уж далеко от истины.

— Поздравляю, — сказал он тем тоном, которым люди обычно сообщают, что ампутация прошла успешно.

— Уже неприятно, — ответил я. — Давайте сразу к худшему.

— Вы получили новую лицензию.

Я посмотрел на него мрачно.

— Это не худшее?

— Подождите, — невозмутимо ответил он. — Худшее ещё будет.

Он раскрыл папку и начал читать, а я с каждым новым пунктом чувствовал, как во мне борются смех и желание сбежать куда-нибудь в лес, стать простым пастухом и больше никогда не слышать словосочетания «режим древней опасности». Мне выдали расширенную лицензию на управление объектом повышенной угрозы с особыми полномочиями. Меня постановлением короны наградили государственной медалью за предотвращение выхода древней угрозы и удержание гражданских под защитой. Мне официально предоставили право и обязанность охранять нижние уровни, что по-человечески означало: «раз уж ты уже туда влез, теперь разбирайся дальше сам». Меня, наконец, официально утвердили в должности управляющего. А потом, как и следовало ожидать, добили последним ударом — бумажной работой.

— Учитывая новый статус, — сухо произнёс Мельх, — вам предстоят ежемесячные отчёты в гильдию, квартальные — в город, полугодовые — в коронный архив, отдельный журнал древних аномалий, журнал нестандартных внутренних договоров и новый регистр охраны глубинных уровней.

Я уставился на него.

— Что такое журнал нестандартных внутренних договоров?

Мельх чуть повернул голову в сторону коридора, по которому как раз шествовал Кранк с видом существа, спасшего мир и ожидающего соответствующего процента в благодарности.

— Подозреваю, это то место, где придётся учитывать ваши соглашения с драконьей стороной и иные... особенности местного управления.

Я закрыл глаза на секунду.

— То есть меня официально наградили за то, что я выжил в этой мясорубке, и тут же наказали за это дополнительными формами.

— По сути — да.

Я открыл глаза и очень серьёзно спросил:

— А отказаться от награды можно?

— Нет.

— А от форм?

— Тем более нет.

Я тяжело вздохнул.

— Как я и думал. Государство существует, чтобы добивать уцелевших.

К этому моменту в дверях уже стояли Мара и Фиска, причём у обоих на лицах читалось то особое удовольствие, которое близкие люди получают, наблюдая, как тебе официально становится хуже.

— Что там? — спросила Мара.

— Нашего дорогого начальника признали полезным, — немедленно ответил Фиска.

— А, — понимающе кивнула она. — То есть теперь ему придётся страдать по утверждённой форме.

— Именно так, — сказал я. — Спасибо, что вы оба умеете поддержать в трудную минуту.

Фиска шагнул ближе.

— Покажи лицензию.

Я протянул ему бумаги. Он пробежал глазами первые строки и присвистнул.

— О, это прекрасно.

— Ты псих.

— Нет, это формулировки психи. Смотри: «особый охраняемый комплекс смешанного статуса с повышенным риском реликтового воздействия». Герхард, тебя официально признали владельцем административно зарегистрированного кошмара.

Мара заглянула через его плечо и усмехнулась:

— То есть теперь, если кто-то скажет, что у нас тут безумие, ты можешь ответить, что это лицензировано.

Я не выдержал и всё-таки фыркнул.

— Если вы оба закончили наслаждаться моей бюрократической гибелью, может, кто-нибудь напомнит, где в этой папке лежит хоть одна хорошая новость?

— Ты остаёшься управляющим, — сказала Мара уже тише.

Это прозвучало совсем иначе. Без шутки. Без яда. Почти тепло.

Я посмотрел на неё, потом на бумаги, потом куда-то мимо обоих и только тогда понял, что именно в этом пункте меня задело больше всего. Я и так делал эту работу. Слишком долго, слишком упорно, слишком дорого. Но услышать вслух, официально, после всего — что да, это теперь моё место не по случайности, не по временному допуску, не по чужой милости, а по праву, добытому кровью, упрямством и той страшной ночью, — оказалось неожиданно тяжело.

Восстановление шло медленно, и, пожалуй, именно тогда между нами всеми окончательно произошло что-то, чему я до сих пор не могу подобрать удобного, безопасного названия. Мы и раньше были связаны общей бедой, работой, вынужденными союзами и постоянной борьбой за то, чтобы подземелье не сожрало само себя изнутри. Но после обвала, после Короля Пепла, после Йоргена всё это стало другим. Бранн теперь ворчал не просто как недовольный дварф, а как человек, которому слишком страшно ещё раз не успеть за тем, кого он считает своим, и потому он ярится на каждую кривую скобу, как на личное оскорбление судьбы. Я однажды застал его у восстановленного воротного узла, когда он вбивал новую металлическую пластину в косяк с таким видом, будто от этого зависит не дверь, а его собственная возможность спать.

— Ты собираешься прибить сюда весь арсенал? — спросил я.

Он не обернулся.

— Нет. Только всё, что не успел прибить в прошлый раз.

— Бранн...

Он резко повернул голову.

— Не начинай.

— Я вообще ещё ничего не сказал.

— Вот именно. Я уже знаю этот тон.

Я помолчал, потом подошёл ближе.

— Ты спас нас у ворот.

Он фыркнул.

— А Йоргена — нет.

Эти слова прозвучали так глухо, что я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Ты вернулся за ним.

— И что? — зло бросил Бранн. — Много пользы. Вернулся, посмотрел, как он идёт умирать правильно и с этим своим спокойным лицом, которого у него, между прочим, вообще не должно было быть! Прекрасное утешение.

Я опёрся плечом о стену и некоторое время молчал.

— Он знал, что ты вернёшься, — сказал я наконец.

Бранн сжал рукоять молота.

— Да знаю я! Вот что бесит больше всего.

Он ударил по пластине так, что искры брызнули в сторону.

— Он же специально посмотрел на меня так... будто всё уже решил, а мне остаётся только быть свидетелем. Ненавижу это.

— Я тоже, — признался я тихо.

На этот раз Бранн ничего не ответил. Только ещё раз ударил по металлу, уже точнее, спокойнее, и мне показалось, что в этом звоне есть всё, чего мы оба не умеем говорить.

Лира работала не меньше, но по-другому. Её усталость была тише и потому опаснее. Она почти не жаловалась, но становилась всё резче, если кто-то мешал, и временами я ловил в её взгляде ту особую пустоту, которая бывает у людей, однажды слишком близко заглянувших в собственные пределы. Я пришёл к ней в лабораторию, когда она сортировала уцелевшие ампулы, и остановился в дверях, увидев, как у неё дрожат пальцы.