— На первом уровне, — ответил он.

— В какой комнате?

— В мастерской.

— Где мастерская?

— Была на первом уровне.

— Что значит «была»?

— После обвала её перенесли.

— Куда?

— На третий.

— А на третьем она есть?

— Теперь уже нет.

Я отложил ведомость.

— Фиска, этот Фердинанд действительно существует?

Гоблин посмотрел на меня поверх треснувшего стекла.

— В бухгалтерском смысле — безусловно.

— А в обычном?

— Обычный смысл плохо подходит для бухгалтерии.

Я решил выяснить это позже. В первую очередь нужно было собрать тех, кто хотя бы находился в пределах подземелья и ещё мог самостоятельно прийти на собрание.

Место для него выбрали в бывшем тренировочном зале.

Когда-то здесь, судя по сохранившимся следам, готовили героев к прохождению подземелья. На стенах висели истлевшие мишени, в полу остались выемки от стоек, а в дальнем углу стоял деревянный манекен. У манекена не было головы, обе руки заменяли обломки лопат, а на груди красовалась надпись: «Не бейте по лицу».

Кто-то всё-таки бил.

Потолок в зале поддерживали четыре каменные колонны. На каждой были вырезаны изображения страшных существ. Одна колонна изображала многорукое чудовище, вторая — змею с человеческим лицом, третья — череп, объятый пламенем. На четвёртой художник, видимо, устал и изобразил обычную жабу.

Жаба выглядела самой угрожающей.

— Почему собрание здесь? — спросил Бранн, когда я объяснил своё решение.

Орк стоял у входа, скрестив руки на груди. В одной руке он держал молот, в другой — кусок жареного мяса, который выглядел старше некоторых работников.

— Потому что это самое просторное помещение.

— Здесь обваливается потолок.

— Не весь.

Бранн поднял голову и внимательно посмотрел на одну из балок.

— Пока.

— Именно поэтому мы будем говорить коротко и без лишних движений.

— Тогда это будет хорошее собрание.

Он откусил мясо.

Бранн был тем орком, которого я видел накануне в мастерской. Высокий, тяжёлый, с широким плоским носом и густыми чёрными волосами, собранными на затылке в короткий хвост. Левое ухо пересекал шрам, на правом висел медный обруч. На фартуке виднелись следы масла, сажи и чего-то фиолетового, что я предпочёл не трогать.

Внешне он напоминал кузнечный молот, которому придали человеческую форму и научили ходить. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что молот обладал более богатым выражением лица.

— Кто отвечает за явку? — спросил я.

— Фиска, — сказал Бранн.

— Почему ты опоздал?

— Не опоздал. Пришёл вовремя.

— Собрание через десять минут.

— А сейчас?

— Без пяти.

— Значит, я пришёл раньше.

Он снова откусил мясо.

Я решил не спорить. В армии мне приходилось сталкиваться с людьми, которые могли доказать любую глупость, если дать им достаточно времени и бумаги. У Бранна не было ни времени, ни бумаги, зато имелся молот.

— Фиска, где остальные?

— Я разослал уведомления.

— Когда?

— Вчера вечером.

— Всем?

— Тем, чьи адреса сохранились.

— А у остальных?

— У двоих нет адресов. Один живёт в вентиляции. Один не умеет читать. Трое не признали уведомление официальным.

— Почему?

— В нём не было печати.

— Ты поставил печать?

— Я поставил отпечаток пальца.

— Почему?

— Печать принадлежит прежнему владельцу.

— И где она?

— В архиве.

— Где архив?

Фиска и Бранн одновременно посмотрели в сторону лестницы, ведущей на нижние уровни.

Мне стало ясно, что в этом подземелье любой вопрос рано или поздно приводит к архиву, а архив, в свою очередь, ведёт к чему-то, что лучше не тревожить.

— Хорошо, — сказал я. — Начнём с тех, кто пришёл.

Скелет Йорген уже стоял у дальней стены.

Я заметил его не сразу. Он был неподвижен, почти сливался с тренировочным манекеном, если не считать того, что манекен не держал под мышкой собственный череп.

Череп Йоргена лежал у него под левой рукой, словно старый шлем. Правой он придерживал ржавый щит. На доспехах сохранились остатки герба — белая полоса на тёмном металле.

— Вы тоже сотрудник? — спросил я.

— Смотря что вы имеете в виду, — ответил Йорген.

Голос его раздавался глухо и с лёгким скрежетом. Не потому, что скелет был болен. Просто у него отсутствовали голосовые связки, а жаловаться на качество речи он начал, по словам Фиски, ещё при прежнем управляющем.

— Память была в голове.

Он слегка приподнял череп.

— А голова долго хранилась отдельно.

— Где?

— В кладовой.

— Жалоба ещё не рассмотрена.

— Мы вернёмся к этому вопросу.

Йорген повернул череп в мою сторону.

— Это значит, что вы отказываетесь?

— Это значит, что сегодня мы обсуждаем организацию работы.

В его пустых глазницах не было выражения, однако я почему-то понял, что скелет смотрит на меня с осторожностью. Если бы он был живым человеком, это выражение называлось бы «ожидание очередного обмана».

— Сколько лет вы служите в подземелье? — спросил я.

Йорген подумал.

— Сто сорок два года, три месяца и девять дней.

— Вы всё это время были на службе?

— Не всё время. Около двадцати лет я лежал в ящике.

В зал вошли гоблины.

Их было пятеро. Все разного роста, возраста и степени настороженности. Первый нёс деревянный ящик с инструментами. Второй — кружку и книгу, которую не собирался выпускать из рук. Третий надел поверх одежды старый кожаный нагрудник и выглядел так, словно готовился не к собранию, а к обыску. Четвёртая была совсем маленькой, с торчащими ушами и зелёной лентой на голове. Пятый шёл последним и всё время оглядывался, будто опасался, что за ним следуют неприятности.

Утро в подземелье начиналось не с солнца.

Солнце здесь, по вполне очевидным причинам, не водилось, а его отсутствие чувствовалось острее, чем любой сквозняк. Вместо рассвета приходили звуки: сначала где-то далеко, в толще камня, начинала ворочаться вода; потом в коридорах просыпались цепи, доски, старые петли и те механизмы, которые за долгие годы так и не решили, служат они ещё делу или уже только привычке. Чуть позже раздавались шаги, кашель, звон посуды, ругань, чей-то вскрик, ответный крик «я не трогал этот рычаг» и, наконец, густой удар из мастерской, означавший, что Бранн уже встал и мир снова обязан считаться с его существованием.

Я проснулся в комнате прежнего управляющего, которая с вечера казалась тесной, а утром — просто враждебной. Ночью откуда-то из-за стены доносился тихий шёпот. Не слова, а именно шёпот — как будто камень вспоминал разговоры, подслушанные за сотню лет, и теперь перебирал их наугад. На войне мне доводилось спать в телегах, под ними, на мешках с овсом, в мокрой палатке и один раз — стоя, прислонившись к бочке с солониной. Поэтому бессонная ночь меня не удивила. Меня удивило то, что подземелье умело храпеть. В какой-то час из вентиляции донёсся такой басовитый, с присвистом раскат, что я всерьёз решил: один из этажей переворачивается на другой бок.

Фиска, разумеется, уже бодрствовал. Он встретил меня в коридоре с двумя книгами под мышкой, третьей под локтем и выражением лица, с каким честные люди обычно идут на похороны, если покойный оставил после себя много неясных бумаг.

— Я составил предварительный перечень объектов для осмотра, — сообщил он, едва я показался в дверях. — Он не полный, но уже неприятный.

— Хорошее начало дня, — сказал я. — Веди.

— Я и так веду, — с достоинством ответил гоблин и, постучав ногтем по верхней книге, добавил: — Если что-то на нас упадёт, прошу заметить, я предупреждал.

Инвентаризация — слово скучное и полезное. В нём нет ни доблести, ни красоты, ни того блеска, который так любят люди, никогда не составлявшие опись имущества после пожара. Зато в нём есть порядок, а порядок — единственное, что может удержать разваливающееся хозяйство от окончательного перехода в разряд руин с дурной репутацией.