Я посмотрел на них всех, потом на череп, потом на бумаги, которые ещё минуту назад казались мне вершиной мучения, и вдруг усмехнулся так, что Мара сразу прищурилась.

— Что? — спросила она. — У тебя опять идея?

— Хуже, — сказал я. — У меня должностные обязанности.

Йорген издал звук, подозрительно похожий на сухой смешок.

— Тогда, начальник, боюсь, снизу им действительно не повезло.

Если подземелье чему-то меня и научило, так это тому, что конец света почти никогда не приходит в виде настоящего конца. Обычно он приходит как очень дорогой ремонт с осложнениями, как серия неприятных открытий, как несколько новых приказов сверху и как совершенно неприличное количество задач, которые почему-то всё равно надо решать уже к следующей неделе. После всего, что произошло, я, по-хорошему, должен был бы взять паузу, уехать куда-нибудь далеко, лечь в тишине, желательно без камня над головой и без гоблинов в пределах слышимости, и хотя бы попытаться вспомнить, каким человеком был до того, как начал управлять лицензированным древним кошмаром с драконом в доле, нежитью в истории объекта и говорящим черепом на полке в кабинете. Но, к несчастью для моего душевного здоровья и к большой выгоде всех, кто любит перекладывать ответственность на тех, кто уже однажды выжил, подземелье не давало такой роскоши.

Оно стояло. Трещало, скрипело, требовало денег, людей, извести, железа, новых разрешений и старой злости, но стояло. А значит, работать приходилось дальше.

Именно поэтому в одну из ночей, когда весь остальной гарнизон наконец более или менее разошёлся, Кранк перестал оскорблённо комментировать несправедливость мира, Мара ушла проверять посты, а Йорген — или то, что теперь им было, — после своего очередного сухого замечания о нижних стуках снова замолчал на полке с видом предельно бдительной черепной дисциплины, я сел за стол, развернул чистый лист и написал вверху:

План расширения.

Я очень долго смотрел на эти два слова.

Не потому, что они были особенно красивы, а потому, что в них заключалась почти вызывающая степень наглости. После обвала, после Короля Пепла, после официальных наград и неофициальных кошмаров, после того как мы едва не потеряли вообще всё, я сидел в полуразрушенном кабинете и составлял не план выживания, не аварийный список, не перечень срочных латаний, а именно план расширения. В этом было что-то настолько самонадеянное, что мне даже стало чуть легче. Возможно, человек сохраняет рассудок именно благодаря таким формам упрямства: не когда отрицает масштаб беды, а когда, признав её полностью, всё равно начинает думать о будущем так, будто у мира ещё есть наглость это будущее предоставить.

Я окунул перо в чернила и написал первый пункт:

1. Восстановить главный вход.

После чего почти сразу добавил сбоку, уже куда менее официально:

И сделать так, чтобы в следующий раз его не пришлось удерживать силой характера Бранна и подручного металлолома.

Я некоторое время рассматривал эту фразу, потом оставил как есть. Если документы для гильдии должны быть стерильно приличными, то уж мои личные планы имеют право на честность. Главный вход следовало не просто починить. Его нужно было перестроить. Усилить арку, изменить внутренний упор, переделать посадку створок, предусмотреть двойной заслон и отдельный аварийный контур, на случай если мир снова решит проверить, насколько быстро я умею импровизировать на почве архитектурной ненависти. Бранн уже заявил, что прошлую конструкцию он считает позором древних и новых мастеров одновременно и теперь построит такую дверь, которую, по его выражению, «стыдно будет выбивать даже осадному богу». Я не стал уточнять, существует ли осадный бог и как именно Бранн с ним знаком. Подозреваю, ответ всё равно вышел бы грубым и тревожно убедительным.

Следующий пункт я написал без паузы:

2. Открыть тренировочный зал.

И вот тут уже пришлось отложить перо и некоторое время просто посидеть, глядя в пустоту над столом. Потому что тренировочный зал означал не ремонт помещения, не очередную строку расходов и не красивую попытку сделать из подземелья чуть более респектабельный объект. Он означал признание одной очень неприятной правды: мы выжили не потому, что были готовы, а потому, что слишком много людей научились на ходу быть полезнее собственного страха. Новички таскали припасы, герои учились держать рубеж не ради добычи, гоблины внезапно освоили бюрократическую дисциплину в условиях осады, а я сам слишком отчётливо увидел, как дорого обходится любая неподготовленность, когда внутри уже ходит смерть строем. Тренировочный зал нужен был не для красоты и даже не для дохода, хотя доход, конечно, никогда не лишний. Он нужен был потому, что в следующий раз у меня может не оказаться права учиться по ходу катастрофы.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и внутрь без стука вошла Мара.

— Ты опять не спишь, — сказала она, даже не спрашивая.

— Это обвинение или наблюдение?

— Это усталое признание бесполезности некоторых приказов.

Она подошла ближе, заглянула в лист и усмехнулась.

— «План расширения»? После всего? Ты либо безумен, либо окончательно стал управляющим.

— Эти две вещи давно перестали быть взаимоисключающими.

Она опёрлась ладонью о спинку моего кресла и пробежала взглядом первые пункты.

— Тренировочный зал — это правильно, — сказала она уже серьёзнее. — Если собираешься и дальше притягивать к себе древние бедствия, неплохо бы, чтобы люди хотя бы умели держать копьё не только в красивой позе.

— Как приятно, когда ты поддерживаешь идею, не забывая при этом оскорбить реальность.

— Это мой язык заботы.

Я на секунду поднял на неё глаза и неожиданно почувствовал, как под всей усталостью у меня шевелится что-то тёплое и очень опасное — почти желание поверить, что мир после всего всё-таки не окончательно лишился права на тихие моменты. Поэтому я, разумеется, немедленно испортил его следующим пунктом.

3. Построить нормальную кухню.

Мара уставилась на меня.

— Вот это сейчас было по-настоящему серьёзно.

— Я всегда серьёзен в вопросах еды.

— Нет, правда. «Нормальную кухню»?

— Да. Не импровизированный узел выживания. Не набор котлов, поставленных там, где меньше капает с потолка. Нормальную кухню. С водой. С вытяжкой. С местом для хранения. С возможностью кормить гарнизон, гостей и случайно выживших идиотов без ощущения, что мы варим суп в осаждённой шахте.

Мара склонила голову набок.

— Я не думала, что именно кухня станет символом твоих послевоенных амбиций.

— После осады человек начинает по-настоящему ценить всё, что не должно заканчиваться по норме на лицо.

— Это почти трогательно.

— Не привыкай.

Она усмехнулась и уже собиралась отойти, но в этот момент с полки сухо произнёс Йорген:

— Если кухня будет ближе к внутреннему коридору, в случае тревоги она снова станет узлом паники.

Мы оба повернулись.

Огонёк в его глазнице тлел тускло, но уверенно.

Мара фыркнула.

— Ну конечно. Даже в виде черепа он уже участвует в планировке.

Я потёр переносицу.

— Спасибо, Йорген. Это, вообще-то, полезно.

— Я стараюсь соответствовать должности, — сухо ответил он.

Мара покачала головой.

— Я до сих пор не решила, стало мне спокойнее или хуже от того, что это теперь наша повседневность.

— Мне тоже, — признался я.

Она ушла, а я остался с листом, лампой, ночной тишиной и тем почти упрямым чувством, что если продолжать писать планы, мир, возможно, отложит следующий обвал хотя бы до утра.

Следующий пункт появился быстро.

4. Нанять второго бухгалтера.

На этом месте я даже позволил себе короткий, очень уставший смешок. Если и существовала в природе мысль, способная напугать меня почти так же сильно, как древняя печать, то это была перспектива оставить всё будущее финансовое восстановление на одного Фиску. Не потому, что он плохо справлялся — наоборот, именно это и делало идею опасной. Люди, которые слишком хорошо справляются в одиночку, рано или поздно начинают либо умирать от переутомления, либо считать окружающих ошибкой мироздания. Фиска и без того опасно балансировал между этими двумя состояниями.