— Вправо! — рявкнул я.

Йорген сместился мгновенно и врубился в первого мертвеца так, будто не просто отбивал атаку, а вступал в давно знакомый рисунок боя. Кости ударили по железу. Мара прикрыла левый край. Бранн всадил молот в щитовую кромку так, что её разнесло вместе с рукой противника.

Но и тогда нежить не рассыпалась.

Один отступил. Другой шагнул вперёд. Третий подал тот же сухой сигнал.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри нарастает нехорошее понимание.

Это были не случайно поднятые мертвецы. Не блуждающие остатки. Не древний мусор войны.

Перед нами стояли солдаты.

Мёртвые, изломанные, поднятые из очень старой тьмы — но всё ещё солдаты.

— Они сохраняют порядок! — крикнул Бранн, отражая удар.

— Я заметил! — рявкнул я в ответ.

Кранк с балки дохнул вниз коротким языком пламени. Один из задних мертвецов вспыхнул, отшатнулся, и я уже ждал, что остальные кинутся вразнобой или хотя бы сломают строй от неожиданности. Но нет. Передние двое тут же перестроились, один прикрыл загоревшегося, другой оттеснил его назад, будто огонь был не катастрофой, а просто ещё одним фактором поля боя.

— Да они дисциплинированнее половины живых! — с искренним возмущением воскликнул Кранк.

— Заткнись и жги! — крикнула Мара.

Йорген вдруг шагнул вперёд так резко, что я сначала хотел его окликнуть. Но потом увидел: он всматривается не в движение противника, а в его построение.

— Они старого образца, — сказал он хрипло. — Нижний рубежный строй. Боги... это не просто солдаты. Это гарнизон.

Я перехватил меч поудобнее.

— Ты хочешь сказать, что это те же, кто стоял здесь тогда?

— Или то, что от них осталось после слишком долгого ожидания.

Один из мертвецов вдруг ударил рукоятью по щиту — раз, потом ещё раз.

Сигнал изменился.

И так же быстро изменилась вся линия. Передние начали отступать. Не бежать. Не рассыпаться. Именно отходить — по шагу, прикрывая друг друга, сохраняя фронт, забирая раненого и не оставляя сломанные части там, где мы могли бы их изучить.

Я даже на миг растерялся.

— Они... отступают?

— По приказу, — сказал Йорген и в этих двух словах было столько мрачной уверенности, что мне стало по-настоящему не по себе.

— Чьему приказу? — спросила Мара.

Он не ответил.

Потому что в этот момент из глубины коридора донёсся ещё один звук.

Не шаг. Не рык. Не зов.

Короткий металлический сигнал, от которого все пятеро мертвецов синхронно остановились, развернулись почти одновременно и начали отходить в темноту ещё быстрее, но по-прежнему без паники и беспорядка.

Я сделал шаг вперёд.

— Не преследовать! — резко сказал Йорген.

— Почему? — выдохнула Мара.

— Потому что нас именно туда и хотят вытянуть.

Он был прав, и это злило сильнее всего.

Я смотрел, как нежить исчезает в глубине, сохраняя рисунок движения до последнего, и очень ясно понимал: теперь у нас нет права делать вид, будто подземелье просто проснулось в неудачной форме. Это была организованная сила. Пусть ещё неясная, пусть скрытая, пусть действующая малыми группами, но сила. И у этой силы были память, порядок и командование.

Когда коридор снова опустел, мы ещё долго стояли молча.

Первым заговорил Бранн:

— Ну что ж. Я надеялся, что дальше будет проще. Сам виноват.

— Это не рядовая нежить, — сказал я.

— Нет, — ответил Йорген. — Это остаток армии.

Слова его прозвучали так спокойно, что от этого стали только страшнее.

Мы двинулись вперёд лишь после долгой проверки, шаг за шагом, не заходя слишком глубоко и не ломая строй собственного движения. На месте столкновения осталось немногое: обгоревшие костяные крошки, след копья в камне, царапины от щитов.

И табличка.

Она лежала у стены там, где передний ряд, должно быть, задержался на лишнюю секунду, пока остальные отходили. Небольшая, деревянная, грубо обработанная, но с ровными, аккуратно вырезанными буквами. Не брошенная случайно. Оставленная намеренно.

Я поднял её первым.

Мара подошла ближе. Бранн навис у меня над плечом. Даже Кранк спустился с балки и вытянул шею.

На дереве было вырезано:

«До встречи через сорок дней».

Некоторое время никто не говорил ни слова.

Потом Фиска, который спустился позже нас и увидел табличку уже у меня в руках, очень медленно выдохнул.

— Мне это не нравится, — сказал он.

— Это уже не чувство, Фиска, — ответил я. — Это диагноз.

Йорген смотрел на надпись так, словно она обращалась прежде всего к нему.

— Сорок дней, — повторил он глухо.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил я.

Он не сразу ответил.

— Нет. Но боюсь, что должен вспомнить.

Я снова посмотрел на табличку.

Сорок дней. Не угроза наобум. Не насмешка. Не пустой жест.

Слишком точный срок для хаоса. Слишком спокойный для случайной нежити. Слишком уверенный для мертвецов, которые когда-то должны были остаться в прошлом.

Именно тогда я впервые по-настоящему понял: всё, что происходило до сих пор, было не нападением.

Это была подготовка.

После таблички с обещанием вернуться через сорок дней я впервые за долгое время начал мыслить не только как управляющий, которому нужно удержать в порядке доходы, людей и стены, но и как человек, у которого осталось слишком мало времени на ошибки.

Срок, оставленный мёртвыми солдатами, висел у меня в голове беззвучным счётчиком. Всё, что прежде можно было отложить, перенести, обсудить позже или списать на внутренний хаос подземелья, внезапно обрело предел. Через сорок дней должно было случиться нечто, для чего нас уже сейчас осторожно подталкивали к нужному положению: к усталости, к изоляции, к финансовому истощению, к потере поддержки извне.

Именно поэтому я велел немедленно отправить сообщение инспектору Мельху.

Мара, узнав об этом, посмотрела на меня так, словно я предложил пригласить волка в овчарню ради честного пересчёта зубов.

— Ты серьёзно хочешь снова сюда притащить этого сухого надменного счетовода с печатью? — спросила она.

— Да.

— После всего, что у нас уже происходит?

— Именно поэтому.

— Он же не поможет. Он начнёт с бумаг, продолжит угрозами и закончит тем, что нас оштрафует за несанкционированную близость к катастрофе.

— Возможно, — ответил я. — Но мне сейчас нужен кто-то, кто умеет превращать опасность в официальный интерес, а не только в повод для закрытия.

Фиска, который в этот момент как раз сортировал ведомости, не поднимая глаз заметил:

— Разумно. Если мы не можем выиграть у системы деньгами, надо попробовать сделать так, чтобы ей стало выгодно наше существование.

— Послушай себя, — хмыкнула Мара. — Ты говоришь как человек, который слишком долго видел мир через долговые книги.

— Это и есть цивилизованная форма выживания, — сухо ответил Фиска.

К моему глубокому сожалению, в этом он опять был прав.

Мельх приехал на третий день.

Как и прежде, он появился без лишнего шума, но с тем особым оттенком официальной неизбежности, который всегда сопровождает людей, привыкших приходить туда, где их не ждут с радостью, но всё же вынуждены впускать. Его серый дорожный плащ был безукоризненно чист, сапоги — почти не запылены, а лицо выражало ту степень усталого профессионального скепсиса, которая у иных людей заменяет броню.

Он вошёл в главный зал, огляделся, задержал взгляд на усиленных запорах, на новых постах, на двух вооружённых обходчиках у внутреннего спуска и сказал:

— Вижу, у вас стало либо лучше организовано, либо значительно хуже.

— К сожалению, — ответил я, — и то и другое одновременно.

Он снял перчатки, аккуратно стряхнул с них невидимую пыль и кивнул в сторону приёмной комнаты.

— Полагаю, разговор будет долгим.

— Полагаю, да.

На этот раз я не стал тратить время на привычные взаимные уколы. Мельх был человеком, которого можно раздражать, но бессмысленно пытаться разжалобить. И уж точно не следовало играть с ним в полуправду, если речь шла о сроках, налогах, гильдейских рисках и возможности официального вмешательства.