Я посмотрел на завал. На дрожащие под ударами ворота. На пыль в воздухе. На людей вокруг, которые уже поняли, что происходит.

И понял главное: ворота выдержали.

Но цена за это только что изменилась.

— Разбираем обход к правой арке, — сказал я. — Немедленно. Всё, что есть — туда. А пока…

Я поднял голос.

— Пока никто не даёт этим воротам остаться с ним наедине!

Из-за завала донёсся удар молота.

Потом ещё один.

И голос Бранна — глухой, злой, упорный:

— Давайте быстрее, пока я тут не начал разговаривать с дверью как с роднёй!

Но в глубине души я уже понимал: пока мы будем расчищать ему путь, дварф, который когда-то хотел выбить эти ворота к чертям, будет защищать их один.

Пока Бранн держал ворота один, а мы в пыли и ругани расчищали обход к правой арке, мне всё яснее становилось то неприятное обстоятельство, которое на войне обычно называют «вторым фронтом», а в хозяйственной жизни — «почему всё рушится одновременно».

Мы проигрывали не только на коридорах.

Мы проигрывали ещё и в бумагах.

До сих пор я относился к юридической стороне происходящего как человек практичный и, возможно, несколько усталый. Да, компания прикрывается лицензиями. Да, у Седрика есть разрешения короны. Да, Мельх то помогает, то мешает, то пытается удержать всё в рамках процедуры, как будто процедура в состоянии пережить Короля Пепла. Но на фоне мёртвых строев, пробитых проходов, дефицита воды и угрозы полного захвата все эти свитки казались чем-то вроде особенно неприятной формы сырости: опасно, раздражает, но не сейчас.

Фиска, разумеется, думал иначе.

Возможно, именно поэтому он и был полезен.

Я нашёл его в бывшей канцелярии — не старой тайной норе предателя, а уже нашей, действующей, наскоро превращённой в узел учёта и связи. Комната была завалена бумагами так, будто на подземелье напала не только нежить, но и очень мстительная библиотека. На столе лежали договоры, акты, ведомости, какие-то выцветшие накладные, печати, счётные дощечки, два обломанных пера и кружка, в которой давно умер чай или нечто, когда-то им прикидывавшееся.

Сам Фиска сидел, согнувшись над старым реестром, и выглядел так, будто уже достиг того редкого уровня ярости, когда человек перестаёт ругаться вслух, потому что каждая мысль и без того звучит как проклятие.

— Если ты сейчас скажешь, что у нас новый дефицит, — начал я, — я назначу тебя временным божеством нехороших новостей и начну приносить жертвы.

— Позже, — бросил он, не поднимая глаз. — Я занят чем-то интереснее конца света.

Это было настолько по-фискиански, что я даже не сразу раздражился.

— Чем именно?

Только тогда он выпрямился, и я увидел на его лице то редкое выражение, которое у него появлялось, когда реальность наконец совершала ошибку в его пользу.

— Я нашёл их за горло, — сказал он.

Я молчал секунду.

— Чьё именно горло?

— Компании. Седрика. Их проклятой «законной экспедиции». Всех вместе, если повезёт.

Теперь уже я подошёл ближе без всяких дополнительных шуток.

— Объясни.

Фиска поднял с стола три листа и разложил их передо мной с таким благоговейным отвращением, с каким жрец может показывать святотатство, особенно качественно оформленное.

— Старые договоры. Переуступки. Подрядные обязательства. И, что особенно мило, скрытые приложения к лицензиям на исследование древних объектов. Они считали, что всё давно утонуло в архивах после реорганизации компании. Но нет. Кто-то из их предшественников был слишком жаден, чтобы уничтожить документацию окончательно.

— И?

— И их экспедиция действует незаконно.

Даже на фоне осады это прозвучало приятно.

— Насколько незаконно?

— Не «мелко нарушили форму подачи», — сухо ответил Фиска. — По-настоящему. С основаниями для отзыва допуска, заморозки лицензий и, если правильно подать, временного запрета на внешнее силовое вмешательство. Смотри.

Он ткнул пальцем в первый лист.

— Вот договор о совместном праве на обследование участков с признаками активной коронной печати. Компания не имеет права действовать единолично, если объект одновременно зарегистрирован как коммерческий и учебный под гильдейским надзором. Нужен как минимум независимый свидетель от городской администрации и отдельная опись рисков.

— У них был Мельх.

— Мельх — гильдия, не город. Недостаточно.

Он показал второй лист.

— А вот здесь лучше. В случае имущественного спора с текущим управляющим объекта вооружённые силы подрядчика не могут использоваться для проникновения внутрь без утверждения чрезвычайного магистрата или городской стражи. А кто у нас ломится через технические лазы с щитами и верёвками?

Я почувствовал, как внутри поднимается очень тёплое чувство, которое в иных обстоятельствах можно было бы назвать надеждой, а в этих — просто жаждой справедливой мести.

— И они это знали?

— Возможно, рассчитывали, что никто внутри осаждённого подземелья не будет рыться в старых контрактах, пока на него лезет нежить. И, знаешь, их расчёт был почти обидно разумен.

— Почти.

— Почти, — согласился Фиска с мрачным удовольствием.

Третий лист оказался самым интересным.

— А это? — спросил я.

— Это приложение о статусе спасательной операции. Чтобы официально войти на объект под этим предлогом, они обязаны сначала предложить эвакуацию без смены управления, потом дождаться отказа в письменной форме, потом уведомить городской надзор. Они перескочили сразу к попытке закрепиться внутри. Юридически это уже не спасение. Это захват с особенно лицемерным заголовком.

Я медленно выдохнул.

— То есть если бы эти бумаги попали куда надо…

— У нас появился бы шанс на внешнюю помощь, — закончил Фиска. — Настоящую. Не от компании. От тех, кому не понравится, что кто-то пытается под шум осады отжать объект с действующей печатью и потенциальной военной угрозой, нарушая при этом собственные договоры.

В обычный день я бы, возможно, сказал что-нибудь едкое про его роман с документацией. Но сейчас мне хотелось обнять его, а это уже само по себе означало крайнюю степень отчаяния.

— Как мы доставим бумаги наружу? — спросил я.

— Не людьми, — ответил Фиска сразу. — Люди либо не прорвутся, либо уйдут не туда. Не через главный вход — там компания. Не через технический лаз — там уже тоже. Остаются мелкие пути.

Я уже начинал догадываться.

— Крысы?

Он кивнул.

— Разумеется, крысы.

В подземелье всегда есть две категории обитателей, которых невозможно полностью контролировать: бухгалтеры и крысы. С первыми я уже смирился. Со вторыми — научился договариваться через гоблинов. У нас были свои серые каналы связи: неофициальные, отвратительно пахнущие, иногда кусачие, но удивительно надёжные там, где люди начинают застревать в вопросах чести и геометрии.

Через час копии были готовы.

Фиска лично перепроверил каждую. Я подписал короткое сопроводительное обращение в гильдию и отдельное — в городскую администрацию, стараясь при этом не вложить в формулировки всю степень своей ненависти к текущему устройству власти. Получилось не идеально, но достаточно внятно. Гоблины завернули листы в промасленную ткань. Крысам привязали тубусы, как маленьким, очень недовольным дипломатам.

— Если я доживу до мирного времени, — пробормотал я, глядя на это зрелище, — то никогда больше не буду жаловаться на обычную почту.

— Жаловаться будешь, — сказал Фиска. — Просто с меньшим пафосом.

Мы выпустили крыс через старый водоотводной канал, слишком узкий и грязный для людей, но идеально подходящий для существ, которые считают тесноту не проблемой, а формой свободы.

Оставалось ждать.

А ждать я к тому дню уже умел ненавидеть на профессиональном уровне.

***

Пока крысы работали на будущее, настоящее по-прежнему пыталось нас убить.

Бранна мы всё-таки вытащили через правую арку — не быстро, не без мата и не без потери двух хороших железных скоб, которыми он, кажется, дорожил сильнее, чем собственной печенью. Ворота выдержали. Сам Бранн тоже. Хотя и выглядел после этого так, будто предпочёл бы вернуться к двери и ещё немного поспорить с ней о смысле нагрузки.