— Вот, — сказал я. — Это уже ближе к тому, что вы искали.

— Наконец-то, — выдохнул Рудрик.

Корвин шагнул к стеллажу с древностями и сразу оживился.

— Здесь есть старые вещи.

— Есть, — ответил я. — Но руками без разрешения не трогать.

— Разумеется.

Это «разумеется» не внушило мне ни капли доверия.

Лучник медленно обходил помещение и смотрел внимательнее остальных. Именно поэтому он первым заметил на дальней полке маленькую металлическую коробку, наполовину скрытую за потемневшим кубком.

— Это что? — спросил он.

Я подошёл ближе.

Коробка была старая, низкая, с вдавленной крышкой и налётом времени по краям. Я не помнил, чтобы кто-то из наших клал её туда недавно. Скорее всего, она десятилетиями валялась среди старого хлама, который мы только начали разбирать.

— Осторожно, — сказал я.

Но Элмар уже протянул её мне.

Я взял коробку, стряхнул пыль, открыл крышку.

Внутри, на потемневшей ткани, лежала печать.

Тяжёлая, старого серебра или очень хорошего сплава, с тёмной патиной в углублениях. Я сразу почувствовал, что вещь не рядовая. Не по цене — по весу прошлого, который иногда угадывается в предмете раньше, чем смысл.

Корвин подался вперёд.

— Покажите.

Я повернул печать к свету.

На ней был изображён король.

Сухое, почти черепообразное лицо. Длинные скулы. Пустые глубокие глаза. И корона — не золотая, не украшенная цветами или зубцами, а сплетённая из костей.

В комнате стало тихо.

Даже Кранк перестал изображать внушительность и вытянул шею.

— Это не местное ремесло, — сказал Корвин очень тихо.

Я смотрел на печать и чувствовал то старое, неприятное напряжение, которое приходит не перед дракой, а перед историей.

Потому что обычные сокровища приносят деньги.

А такие находки — неприятности.

Первая прибыль всегда обманывает.

Она приходит тихо — не как победа, не как фанфары, не как торжественное подтверждение того, что все мучения были не напрасны. Скорее как робкий свет в щели двери, за которой, возможно, ещё не рухнул потолок. Ты смотришь на цифры, на жалкий положительный остаток после расходов, на несколько монет, которые не ушли тут же на латание очередной беды, и на мгновение начинаешь верить, что мир можно не только переживать, но и понемногу приводить в порядок.

А потом рядом садится бухгалтер.

— Это хороший знак, — сказал Фиска, не поднимая глаз от книги. — Но пока ещё не хорошая ситуация.

Он перевернул страницу с той осторожностью, с какой жрецы, вероятно, перелистывают священные тексты, если их бог покровительствует учёту и мелкой аккуратности.

— Насколько не хорошая?

— Настолько, что один сломанный механизм вернёт нас в прежнюю философию нищеты.

— А два? — Тогда философия станет глубже.

Я сидел напротив него, смотрел на строчки, где впервые за долгое время расход не сожрал доход до костей, и понимал, что это ещё не спасение. Но это было доказательство. Самое важное, самое упрямое, самое почти невозможное доказательство того, что подземелье может не только требовать, но и отдавать. Немного. Неохотно. Со скрипом старых камней и обязательным приложением в виде жалоб посетителей. Но всё же отдавать.

А значит, следующая беда была очевидна.

Нам требовались люди.

Не случайные зеваки, не деревенские мальчишки, которые суют нос куда не следует только потому, что им скучно, и не чиновники, от которых пахнет чернилами, пылью и заранее оформленным недовольством. Нам нужны были настоящие посетители — такие, которые добровольно придут в тёмный холм, заплатят за риск, потом ещё и расскажут о нём другим.

Иными словами, подземелью понадобилась реклама.

Я произнёс это вслух с тем же чувством, с каким иной человек признаёт необходимость ампутации.

Фиска оживился мгновенно.

Это мне не понравилось.

Когда гоблин с его темпераментом и любовью к бумагам радуется раньше времени, это почти всегда означает, что мысль давно успела обрасти планом, приложением, таблицей и, вероятно, отдельной графой расходов на чернила.

— Я подготовил предложения, — сообщил он.

— Конечно, подготовил.

Он вынул из папки листы и разложил их передо мной веером. Бумага зашуршала с нехорошей уверенностью.

— Начнём с вывесок.

— У нас уже есть вывеска.

— У нас есть доска, которая издали выглядит как предупреждение о заразе, — уточнил Фиска. — Я говорю о настоящей вывеске. Такой, которая не просто сообщает о существовании места, а обещает выгоду от приближения к нему.

Я невольно усмехнулся.

— Подземелье, обещающее выгоду от приближения, — это уже почти мошенничество.

— Если выгода действительно существует, это называется услугой.

С этим трудно было спорить.

Фиска продолжил, загибая пальцы, как преподаватель, давно смирившийся с тупостью аудитории, но не утративший надежды на структуру.

— Вывески. Объявления на рынке. Скидки для групп. Платные карты. Сертификаты выжившего.

На последнем пункте я поднял голову.

— Что именно?

— Сертификаты, — повторил он спокойно. — Для тех, кто прошёл маршрут и вышел живым.

— Ты хочешь вручать людям документ о том, что они не умерли?

— Люди любят бумаги, подтверждающие, что с ними произошло нечто значительное.

— Если человек не умер, он и так обычно это знает.

— Сам — да. Но другим нужно доказательство.

Я смотрел на него и с растущим раздражённым восхищением понимал, что он опять прав.

Так и началась эта затея — не как вдохновение, а как капитуляция перед здравым смыслом в его самом отвратительно практичном виде.

Работа над новой вывеской оказалась труднее, чем починка части ловушек.

Ловушка хотя бы честна. У неё есть пружина, груз, щель, шип или маятник. Она хочет одного: сработать. Иногда плохо, иногда не вовремя, иногда в присутствии идиотов. Но её природа проста. Реклама же требует лжи, настолько умеренной, чтобы не считаться ложью, и правды, настолько тщательно подрезанной, чтобы не отпугнуть клиента.

Слишком честный текст убивает интерес.

Слишком красивый — убивает клиента.

Мы перебирали варианты весь вечер.

ЧЁРНЫЙ КЛЫК — СНОВА ОТКРЫТ

казалось сухим.

НАСТОЯЩЕЕ ПОДЗЕМЕЛЬЕ: ЛОВУШКИ, ДОБЫЧА, СОКРОВИЩА

звучало прилично, но чересчур самоуверенно.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ, ОПАСНОСТЬ, КОНТРОЛИРУЕМЫЙ РИСК

Фиска отверг, заметив, что слово «контролируемый» в случае нашего хозяйства юридически неосмотрительно.

Мара, слушавшая спор из угла, предложила: — Напиши просто: «Если вам скучно жить — заходите».

Бранн, проходя мимо, буркнул: — Или: «Зайдёте один раз — запомните надолго».

— Это не реклама, — сказал я. — Зато честно, — ответил он.

Хуже всего, как и следовало ожидать, оказался Кранк.

Он явился тогда, когда мы уже были утомлены настолько, чтобы начать соглашаться с плохими идеями, и немедленно потребовал: — На вывеске должно быть слово «дракон».

Я даже не стал поднимать глаз.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Почему?

Он вспрыгнул на стол с тем видом, который у него должен был изображать царственное достоинство, но в сочетании с размерами всё ещё напоминал скорее особенно самоуверенного кота.

— Потому что я здесь живу. Потому что я часть впечатления. Потому что люди любят драконов. Потому что это мой личный бренд.

— Твой личный бренд однажды подпалил занавеску, — заметил я. — Это был огненный эксперимент. — Это был приступ тщеславия. — Я расту.

Фиска, к моему глубокому сожалению, задумался совершенно всерьёз.

— С маркетинговой точки зрения, упоминание дракона действительно увеличивает поток посетителей, — сказал он.

Кранк торжествующе расправил крылья.