Он явно собирался сказать что-то ещё, но в итоге только важно кивнул. И, к моему раздражающему удивлению, выглядел действительно довольным. Видимо, есть существа, для которых осада — просто сложная форма признания.

Затем я повернулся к героям.

Их осталось меньше, чем хотелось бы. Несколько опытных, два молчаливых ветерана, одна охотница с арбалетом, пара людей, уже потерявших часть прежней самоуверенности и оттого начавших мыслить куда полезнее.

— Вам не нравится, что вас не выпускают, — сказал я. — Мне тоже не нравится, что вы всё ещё здесь. Но пока вы внутри, вы либо проблема, либо часть решения. Я предпочту второе.

Охотница криво усмехнулась.

— Как вдохновляюще.

— Я не нанимался вдохновлять. Я нанимался удержать стены, которых у меня даже нет в нормальном виде.

Это им понравилось больше.

Я ткнул пальцем в карту.

— Участки делим так. Ветеран с перевязанной рукой — северный учебный контур. Там гражданские и узкий проход, удержишь. Охотница — верхняя галерея, контроль длинного коридора, бить по тем, кто подаёт сигналы или несёт щиты. Двое копейщиков — складской поворот, но не геройствовать, только удержание и отход по команде. Каждый из вас получает свой участок и подчиняется общей схеме. Вы не в славном рейде. Вы в гарнизоне.

Один из героев, высокий парень с шрамом через подбородок, спросил:

— А если они прорвут наш сектор?

— Тогда отходите на следующий и держите его. Не умирайте за красивую историю. Умирающие неудобны в отчётах.

Даже Фиска на это одобрительно кашлянул.

Потом началась настоящая работа.

Карта покрывалась метками. Люди расходились по задачам. Кто-то тащил мешки. Кто-то — бочки. Кто-то укреплял мебелью проходы, которые вчера ещё считались просто хозяйственными. Бранн со своими помощниками уже снимал металлические скобы со старых декоративных конструкций, не спрашивая, хочу ли я сохранить интерьер. Лира велела вынести из лаборатории всё бьющееся и всё лишнее, а потом закрылась там с таким лицом, что даже я не рискнул задержаться на пороге дольше, чем нужно. Йорген ходил по переходам с двумя обходчиками и отмечал мелом точки, которые никто из нас раньше не считал важными. Теперь же выяснялось, что старое подземелье было спроектировано именно как оборонительная сеть, просто потом столетия торговли, жадности и реконструкций замазали эту логику новыми слоями.

И чем дольше я на это смотрел, тем отчётливее происходил внутренний перелом.

Я переставал видеть здесь бизнес.

Не потому, что больше не ценил деньги — деньги, как всегда, оставались ужасно важны. А потому, что в эту ночь ни одна монета не имела значения, если завтра не останется стен, вокруг которых их вообще можно считать.

Подземелье, которое я столько времени воспринимал как источник проблем, долгов, странных работников и сомнительных доходов, вдруг сложилось в иную форму. Коридоры стали линиями обороны. Комнаты — казематами и перевязочными. Лестницы — коммуникациями. Склад — арсеналом. Банкетный зал — штабом. Даже сокровищница, будь она неладна, обрела военный смысл, потому что всякая крепость рано или поздно понимает цену последнего запаса.

Я стоял в центре бывшего банкетного зала, смотрел, как люди бегут по распоряжениям, как карта меняется от новой разметки, как подземелье переучивается быть не ловушкой для других, а опорой для своих, — и в первый раз относился к нему именно так, как, возможно, следовало с самого начала.

Как к настоящей крепости.

Пусть маленькой. Пусть нелепой. Пусть собранной из долгов, страха и чужих ошибок. Но моей.

И именно в этот момент пришёл Фиска.

С таким лицом он появлялся только тогда, когда цифры переставали быть просто плохими и становились почти оскорбительно безнадёжными.

В руках у него был список. Очень короткий.

Он подошёл ко мне, подождал, пока рядом никого не будет, и сказал тихо:

— У нас проблема.

— Если это снова про деньги, я тебя ударю.

— Хуже.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Что может быть хуже денег во время осады?

Он поднял лист.

— Вода.

Я не сразу понял.

— В каком смысле?

— В прямом, Герхард. В том самом, который делает любую крепость кучей красивого камня для скорой смерти. У нас есть бочки на кухнях. Есть запас для текущей работы. Есть немного в жилых секторах. Есть привозные резервы для посетителей. Но системы хранения на случай длительной осады — нет.

Я молчал.

Он, видимо, решил, что я просто не расслышал, и потому добавил ещё тише:

— Подземелье не рассчитано держать внутри столько людей без доступа к внешнему подвозу. Если нас запрут надолго, мы упрёмся не в оружие, не в стены и даже не в еду.

Он сжал список тонкими пальцами.

— Мы упрёмся в то, что нам нечего будет пить.

О конце света всегда думают неправильно.

Людям представляется, что он приходит красиво: с огнём, грохотом, небесными знамениями, пророческими голосами, древними королями, которые поднимаются из забытых саркофагов, и армиями мёртвых, идущими через тёмные ворота. Всё это, разумеется, у нас тоже имелось — и даже в некотором избытке. Но, как выяснилось, настоящая повседневная форма катастрофы выглядела куда менее величественно.

Она выглядела как пустеющая кладовая.

Как спор о том, кому положена последняя бочка сухарей.

Как человек, который в разгар осады идёт искать виноватого в исчезновении собственной фляги.

Как гоблины, внезапно открывшие в себе любовь к письменному делопроизводству.

И как дракон, решивший, что дефицит воды — это удачный момент для гибкой монетизации природных ресурсов.

Утро после первой полной ночи обороны началось с инвентаризации провала.

Фиска, не спавший, кажется, вообще, стоял над столом в штабе и зачитывал цифры таким тоном, будто лично участвовал в моём воспитании и теперь был разочарован окончательно.

— По текущим расчётам, — сказал он, — при урезанном рационе и без дополнительных потерь продуктов нам хватит на несколько дней терпимого недовольства или на чуть меньшее количество дней открытого бунта. С водой всё ещё хуже, как я уже имел удовольствие сообщить тебе ночью. С маслом — напряжённо. С перевязочным — терпимо. С нормальной едой — почти смешно.

— Не надо делать список угроз настолько подробным, — сказал я. — У меня нет времени пугаться по категориям.

— А стоило бы. Это дисциплинирует.

Я потёр лицо ладонями и оглядел зал.

Люди выглядели именно так, как и должны выглядеть защитники осаждённого подземелья, у которых уже есть нежить внутри, враги снаружи и недостаток воды в придачу: злые, небритые, невыспавшиеся и всё меньше склонные романтизировать происходящее. Даже герои, которых прежде ещё можно было принять за любителей риска, теперь больше походили на случайно мобилизованных работников очень неблагополучной шахты.

— Ладно, — сказал я. — Еду дробим. Воду выдаём по спискам. Все личные запасы — под общий учёт.

При этих словах Фиска мрачно кивнул, но Мара сразу скривилась:

— И сейчас начнётся.

— Уже началось?

— Уже.

Оказалось, что началось даже раньше, чем я думал.

Первая мелкая катастрофа пришла в образе разъярённого героя по имени Вальт, который ворвался в штаб с таким видом, будто лично преследовал изменника престола.

— У меня украли флягу! — объявил он, не здороваясь.

Я посмотрел на него несколько секунд.

— Поздравляю. Ты официально живёшь в осаде.

— Не смешно!

— А я и не смеюсь. Кто украл?

— Если бы я знал, уже бил бы.

— Содержательно.

Он шагнул ближе к столу.

— У меня был полный запас воды! Я оставил сумку у стены, вернулся — фляги нет!

Фиска, не поднимая глаз от списка, сухо заметил:

— Значит, не оставляй сумку у стены в подземелье, полном голодных, жадных, усталых и вооружённых существ.

— Ты мне сейчас читаешь мораль?