А потом сработало второе.

Опытные группы, узнав, что у нас теперь есть закрытые участки, доступ по отбору и настоящая нижняя секция с ограничением допуска, оживились с таким энтузиазмом, какого я давно не видел ни у кого, кроме людей, способных заплатить за шанс почти умереть с комфортом.

Они торговались меньше.

Спорили громче.

Платили охотнее.

И, что особенно приятно, сами создавали рекламу, потому что человек, которого не пустили на дорогой маршрут без проверки, почему-то начинает хотеть попасть туда ещё сильнее.

Через две недели Фиска вошёл ко мне с видом человека, который из принципа не улыбается цифрам, даже если цифры этого заслуживают.

— Ну? — спросил я.

Он положил книгу.

— Мы зарабатываем больше, чем раньше.

Я посмотрел на него.

— Насколько больше?

— Настолько, что я уже дважды перепроверил расчёты и один раз заподозрил чудо. Но нет. Это просто удачная сегментация потока, рост среднего чека на верхнем уровне и увеличение оборота на нижнем без критической нагрузки на персонал.

— Скажи это по-человечески.

— Ты снова оказался раздражающе прав.

Это был хороший день.

Пожалуй, слишком хороший.

Потому что в подземелье нельзя слишком долго чувствовать удовлетворение. Оно воспринимает это как вызов.

Проблемы начались ночью.

Первой пришла Мара. Не постучала — вошла быстро, коротко, с тем лицом, которое у неё появлялось, когда ситуация уже миновала стадию раздражения и вступила в стадию личной неприязни.

— Вставай.

— Уже не сплю, — сказал я, хотя это было неправдой ещё секунду назад. — Что случилось?

— Кто-то лазил по маршруту ветеранов.

Я сел.

— Когда?

— Недавно. Судя по следам — в последние часы.

Через минуту мы уже шли вниз.

Факелы дрожали в сыром воздухе. За нами быстро двигались Йорген и Бранн. Фиска тоже увязался, потому что любые неприятности, потенциально влияющие на доход, он считал своим законным полем деятельности. Кранка не звали, но он появился сам, как появляется всякое существо, подозревающее возможность скандала.

Повреждения нашли на третьем повороте глубинного маршрута.

Сначала я даже не понял, что именно не так. Потом увидел.

Ловушка была не сломана в обычном смысле.

Её испортили.

Не случайно. Не по неумению. С намерением.

Крепёж на боковом рычаге был ослаблен ровно настолько, чтобы сработать не в тот момент. Контрольная пластина сдвинута на полпальца. Один страховочный штифт вообще вынут и аккуратно положен рядом, как издёвка. Если бы завтра туда пошла группа, механизм сработал бы криво: не смертельно, возможно, но достаточно плохо, чтобы ранить кого-нибудь, вызвать панику и сорвать весь маршрут.

Бранн присел у узла и мрачно выдохнул.

— Это делал не дурак.

— То есть не обычный посетитель, — сказала Мара.

— Не обычный. Тот, кто понимает, что делает.

Я осмотрел пол.

Следы были.

Смазанные, осторожные, но были. Один человек, возможно двое. Лёгкий инструмент. Работа быстро и уверенно. Чужой здесь не блуждал наугад — он шёл к цели.

— Дальше, — сказал я.

Мы проверили ещё две секции.

И нашли второе вмешательство.

Потом третье.

Где-то срезан шнур сигнала. Где-то подпорка заменена на слабую. Где-то вовсе стерты предупреждающие метки, так что маршрут для опытных превратился бы не в опасное испытание, а в хаос. Это уже не было простой пакостью. Это было намеренное подтачивание доверия.

Если бы случился серьёзный инцидент, мы потеряли бы не только деньги.

Мы потеряли бы репутацию.

А репутация в нашем деле стоит дороже двери, цепи и даже хорошего мастера.

Мы дошли до узкой галереи перед поворотом к старому рубежу.

И там Мара остановилась первой.

— Вот, — сказала она.

На стене, свежо выцарапанный на пыльной кладке, виднелся знак.

Небольшой.

Чёткий.

Нарочно оставленный так, чтобы его заметили.

Кирка.

Башня.

Венок.

Знак компании «Королевская Добыча и Безопасность».

Некоторое время мы молчали.

Потом Кранк тихо сказал:

— О. Теперь это уже почти приятно.

— Что именно? — спросил я.

— То, что враг хотя бы перестал притворяться абстракцией. Абстракции скучны. А это уже личное.

Я смотрел на знак и чувствовал, как во мне медленно, почти с облегчением, поднимается холодная злость.

Не тревога.

Не растерянность.

Именно злость.

До этого Седрик был угрозой из бумаги, расчётов, предложений и рыночной стратегии. Опасной, да. Умной, да. Но ещё вежливой, ещё прикрытой формальностями. Теперь кто-то полез в мои маршруты, тронул мои ловушки, поставил под удар моих людей и мою работу — и после этого оставил чужую эмблему как подпись.

— Фиска, — сказал я, не оборачиваясь, — мне понадобится список всего, что можно доказать.

— Уже начинаю составлять.

— Бранн, с утра проверяешь все механизмы. Все без исключения.

— Я и так это собирался.

— Мара, удвоить внутренний обход. Никто больше не ходит по нижним секциям без допуска и сопровождения.

— Сделаю.

— Йорген…

— Да, командир?

Я наконец отвернулся от стены.

— Похоже, у нас начинается не торговый спор.

Йорген наклонил череп, и в этом движении было что-то почти мрачное удовлетворение.

— Наконец-то разговор перешёл на понятный мне язык.

После знака на стене спать стало бессмысленно.

Не потому, что я боялся нового нападения именно ночью. Наоборот: люди, работающие аккуратно, редко повторяют ход сразу. Но мысль о том, что кто-то уже был внутри, ходил по нашим коридорам, трогал наши механизмы и уходил достаточно уверенно, чтобы оставить после себя эмблему компании, действовала хуже бессонницы. С бессонницей можно спорить. С фактом чужого присутствия — нет.

Утром я приказал закрыть глубинный маршрут до полной проверки.

Это вызвало недовольство.

Опытные герои, заплатившие за право рисковать дорого и избирательно, обычно тяжело переносят новости о том, что их временно не пустят на особо опасную прогулку ради их же безопасности. Им кажется, будто у них отнимают не услугу, а право на собственную драму. Один особенно громкий тип в синем плаще объявил, что настоящий ветеран не нуждается в избыточной опеке.

Мара предложила ему доказать это на улице, без возврата предоплаты.

Он предпочёл проявить благоразумие.

Я же занялся тем, что всегда ненавидел сильнее всего: внутренним расследованием.

Подозревать врага снаружи неприятно.

Подозревать своих — хуже.

Потому что если диверсия совершена не случайным лазутчиком, а с помощью человека, который знает ритм подземелья, то все наши стены внезапно становятся тоньше.

Первый круг подозрений выстроился быстро, почти слишком быстро, а значит — был опасен. Когда человеку нужен виноватый, он охотно хватает тех, кто уже чем-то неудобен.

Таких у нас хватало.

I

Гоблины были очевидным вариантом.

Не все, разумеется. Но часть мелкой серо-зелёной братии, которую мы в последние месяцы терпели, подкармливали, временами нанимали на грязную работу, а временами гоняли с такой решимостью, какая помогает сохранять хрупкий баланс между «местной экосистемой» и «мелким организованным бедствием», давно смотрела на нас без любви.

Особенно после того, как новые маршруты отрезали им несколько привычных лазов.

Главным переговорщиком с этой публикой у нас был Тирк — гоблин с умными глазами, двумя слишком хорошими зубами и манерой говорить так, будто каждая фраза может оказаться сделкой. Я нашёл его у боковой кухни, где он торговался с поварёнком за кости, старую ткань и право унести куда-то половину испорченной корзины с репой.

— Тирк, — сказал я.

— Хозяин-Герхард, — ответил он, сразу насторожившись. — Лицо у тебя как у человека, который пришёл не покупать.

— Удивительно точное наблюдение.