О нас заговорили.

Говорили, что в «Чёрном Клыке» теперь платят за возвращённые ключи. Что там штрафуют за кражу ведра. Что подземелье, кажется, впервые за всю историю пытается быть разумнее своих посетителей. Что дракон маленький, но настоящий. Что управляющий мрачен. Что бухгалтер страшен. Что ловушки работают выборочно, но с характером. Что можно выйти с добычей, если не вести себя как дурак.

***

Последнее было лучшей рекламой из всех возможных, потому что каждый человек в глубине души убеждён: уж он-то точно не дурак.

А потом реклама перестала принадлежать нам.

Это всегда происходит незаметно.

Сначала ты придумываешь форму. Потом форму подхватывают слухи. Потом слухи обрастают чужими ожиданиями, глупостью, преувеличением, хвастовством и полуправдой, а ты уже не управляешь процессом — только стоишь на берегу и смотришь, как течение уносит лодку дальше, чем ты рассчитывал.

Утро того дня начиналось почти мирно.

Слишком мирно.

Бранн осматривал подпорки у входа. Мара на кухне спорила с Тормом о том, может ли похлёбка считаться «частью атмосферы». Фиска складывал новые бланки сертификатов в отдельный ящик с такой сдержанной гордостью, словно речь шла о военных наградах. Кранк в сокровищнице репетировал внушительную позу и жаловался, что при новом освещении у него недостаточно зловещая тень.

Я даже позволил себе подумать, что, возможно, на этот раз беда придёт не сразу.

И именно тогда крысы подали сигнал.

Сначала один.

Короткий, деловой.

Потом второй — резче.

Потом сразу несколько, один за другим, словно по невидимым нитям вокруг холма побежала тревога.

Мара замерла посреди лестницы и прислушалась, слегка наклонив голову. За последние недели она научилась слушать крыс так, как хорошие офицеры слушают дальнюю канонаду: не просто звук, а смысл, форму приближающегося события.

— Что там? — спросил я.

Она нахмурилась.

— Люди.

— Сколько?

Ответ пришёл не от неё, а в виде маленькой серой молнии.

Серая Ушина влетела в зал так быстро, что не вписалась в поворот и с размаху ударилась о ножку стола. Это уже само по себе говорило о многом. Разведчик, который теряет достоинство на глазах начальства, либо очень плох, либо очень спешит.

Крыса взобралась на стол, взъерошенная, пыльная, возмущённая, пискнула раз, другой, передала короткий магический импульс и стукнула лапой так сердито, будто лично обвиняла меня во всём происходящем.

Мара выслушала её, потом медленно выдохнула.

— Толпа, — сказала она.

— Насколько толпа?

— Настолько, что слово «группа» уже не помогает.

Мы вышли наружу.

Сначала я услышал голоса — неразборчивый гул, в котором переплетались смех, крики, споры, возбуждённые предположения, тот молодой шум, который всегда звучит одинаково: как будто мир ещё не успел никого толком ударить.

Потом показались первые люди.

Трое.

Пятеро.

Ещё четверо.

Потом стало ясно, что они не последние.

По дороге к холму тянулась целая вереница — новички, юные искатели приключений, случайные смельчаки, люди в слишком новых плащах, с мечами, у которых лезвия ещё не успели узнать настоящую работу, с луками, пахнущими мастерской, а не лесом, с начищенными пряжками, самоуверенностью, перьями в шляпах, смехом, нетерпением и тем роковым недостатком опыта, который особенно опасен в сочетании с энтузиазмом.

Один размахивал нашим объявлением, как знаменем.

Другой уже кричал: — Где тут карта? Мне говорили, есть карта!

Третья, совсем ещё девчонка с топором почти в половину себя, уверенно сообщала спутникам: — Если быстро пройти первый маршрут, можно успеть получить сертификат и на второй!

За ними шли ещё.

И ещё.

Я смотрел на эту процессию, на возбуждённые лица, на блеск дешёвых доспехов, на праздничную готовность к чужой опасности, и очень ясно понял одну простую вещь.

Реклама сработала.

Сработала слишком хорошо.

И в этот миг внутри меня поднялось то тяжёлое, знакомое спокойствие, которое приходит не перед победой и даже не перед боем, а перед неизбежной необходимостью быстро наводить порядок в уже начавшемся хаосе.

Потому что к нашему подземелью шла толпа.

А толпа новичков — это почти всегда всего лишь другое название для катастрофы, которая пока ещё улыбается.

Толпа у входа схлынула не сразу.

Сначала она шумела, требовала карт, спорила о скидках, спрашивала, где именно расположен дракон, и можно ли сначала посмотреть сокровищницу, а потом уже решать, насколько серьёзно относиться к угрозе смерти. Потом Фиска, как человек, рождённый для управления чужой неорганизованностью через таблицы и тонкое презрение, сумел превратить это бедствие в очередь. Очередь — величайшее достижение гражданской мысли. Она не делает людей умнее, но хотя бы заставляет их ошибаться по одному.

Мы приняли столько посетителей, сколько могли провести без немедленного превращения подземелья в братскую могилу, а остальных отправили ждать следующего окна. Из всей этой человеческой массы мне особенно запомнилась одна группа — не потому, что была самой шумной, а потому, что с самого начала производила редкое впечатление людей, которым опасность грозит не из-за злого рока, а из-за собственной неуклюжей изобретательности.

Их было четверо.

Первым шёл молодой человек в слишком новой кожаной куртке, с мечом, который ещё не успел потерять лавочный блеск. У него было открытое лицо, тот опасный вид бодрой уверенности, что свойственен людям, прожившим достаточно долго без серьёзных последствий своих решений, и повадка назначать себя главным, не дожидаясь согласия остальных.

Второй была девушка с двумя короткими косами, круглым щитом и выражением упрямства, заранее готового спорить с картой, погодой, дверью и законами природы. На поясе у неё висело сразу три флакона, и уже одно это настораживало: люди, носящие на себе много склянок, либо очень опытны, либо готовы в панике выпить не то.

Третьим оказался рыжеватый юноша с луком, мешком через плечо и лицом человека, который ещё не решил, является ли он осторожным или просто всё время опаздывает с храбростью. Он постоянно оглядывался, поправлял ремень, считал что-то про себя и, кажется, искренне хотел всё сделать правильно, но в компании более решительных товарищей это обычно означает лишь более сложный путь к ошибке.

Последним шёл невысокий маг в шапке с чересчур широкой тульей, которая делала его похожим на ребёнка, переодевшегося в чародея на праздник урожая. Он держал себя с серьёзностью, достойной гораздо более надёжных людей, и прижимал к груди книгу так, словно внутри лежал не сборник формул, а его единственный шанс не выглядеть глупо.

У них были имена, но в первые десять минут я запомнил только главное: эти четверо являли собой не отряд, а подвижную форму недоразумения.

— Мы готовы, — объявил первый, едва подойдя к столу регистрации.

— К чему именно? — спросил я.

— К испытаниям.

— Это слишком широкая категория.

Фиска уже записывал их в книгу. Звали их, если память мне не изменяет, Тобиас, Лина, Мик и Пелл. Даже имена у них звучали так, будто были собраны с ярмарочного плаката о юных героях, погибающих во втором акте поучительной баллады.

Они купили одну простую карту на четверых, полспорили о том, кто её понесёт, трижды пересчитали деньги, получили краткий инструктаж, кивали не в тех местах и с таким усердием соглашались с правилами, что я сразу понял: из них не запомнили примерно ничего.

Поэтому я повёл их сам.

Иногда управлять подземельем — значит не строить, не считать, не спорить о ремонте и не вытаскивать ржавые пружины из стен. Иногда это значит идти на полшага впереди четырёх взрослых людей и внимательно следить, чтобы никто из них не умер от собственного замысла раньше второй развилки.

Первую ошибку они совершили ещё до того, как успели по-настоящему войти в маршрут.