У входа стояла полка с запасными принадлежностями: ветошь, мел, две верёвки, бутылка масла для механизмов, несколько рабочих флаконов и ящик, в котором Мара держала чистящие составы для отмывания старого налёта с металла. Рядом, отдельно и совершенно ясно, лежал запечатанный набор с обычными дорожными средствами первой помощи для посетителей.

Совершенно ясно — это, как я уже давно понял, не означает «понятно».

Лина первой схватила зелёный флакон и с деловым видом встряхнула его на свет.

— О, лечебное, — сказала она. — Хорошо, что взяли запас.

— Поставьте, — сказал я.

Она обернулась.

— Почему? Нам может понадобиться.

— Может. Но если вы выпьете это, вам понадобится уже ведро, вода и, вероятно, новый желудок.

Она посмотрела на пузырёк с сомнением.

— А что это?

— Состав для чистки медных накладок.

Пелл вытянул шею.

— Цвет очень похож на восстанавливающий настой.

— Именно поэтому Мара хотела написать на нём «не пить», — сказал я.

— А почему не написали? — спросил Тобиас.

— Потому что взрослым людям обычно не нужно отдельно сообщать, что полироль — это не лекарство.

Я сказал это спокойно, но мысленно уже внёс в список дел новую категорию табличек.

Дальше было хуже.

Или, возможно, просто последовательнее.

Мы шли по первому маршруту — по тому самому, который уже выдержал самоуверенных героев, любителей жалоб и первые попытки цивилизованной коммерции. Здесь всё было относительно надёжно: ловушки проверены, опасные зоны отмечены, таблички развешаны, маршруты рассчитаны так, чтобы посетитель мог почувствовать себя в опасности, не переходя при этом в категорию покойных.

Но это работало только если посетитель сотрудничает с действительностью.

Новички же вели себя так, словно мир был задачей, которую можно решить настойчивостью.

У первой закрытой двери, ведущей в служебный боковой коридор, Тобиас остановился с видом человека, обнаружившего явно важную тайну.

— Заперто, — сказал он.

— Потому что служебное, — ответил я.

— Или потому что там сокровища.

— Нет. Потому что там швабры, запасной крепёж и старая дренажная решётка.

Он прищурился.

— Это может быть уловкой.

Я уже вдохнул, чтобы объяснить, почему не все двери в мире обязаны скрывать древнее зло или золото, когда он неожиданно отступил на шаг.

— Сейчас откроем.

— Не надо, — сказал я.

— Я видел, как это делают.

— Кто?

— Ветеран один показывал.

Он наклонил голову, упёрся лбом в дверь и, прежде чем я успел его остановить, попытался открыть её головой.

Звук был глухой, убедительный и очень поучительный.

Дверь не открылась.

Тобиас отшатнулся, сел на пол и несколько секунд молча смотрел в пространство с тем выражением, которое бывает у людей, впервые столкнувшихся с грубой материальностью дерева.

— Зачем? — спросил я.

— Замок мог быть старый, — сказал он гнусаво.

— А лоб — новый.

Лина фыркнула. Мик помог Тобиасу подняться. Пелл с серьёзным видом заметил: — В теории, если бы древесина была гнилой…

— Она не гнилая, — отрезал я. — И ваши головы не считаются инструментом вскрытия.

Я всё больше убеждался, что с этой группой придётся работать не как с посетителями, а как с опасным грузом.

Они постоянно спорили о направлении.

Это было особенно утомительно, потому что карта у них была. Простая, понятная, с нарисованной стрелкой «вход», обозначением главного маршрута и примечанием: «Если сомневаетесь — идите по меткам на стене».

Они сомневались.

На первой развилке Тобиас уверенно ткнул вправо.

— Нам сюда.

— Нет, — сказала Лина. — На карте лестница слева.

— Это если смотреть от выхода.

— Мы и смотрим от выхода.

— Нет, мы смотрим от входа.

— Но вход позади, значит, это и есть направление от выхода!

Мик долго молчал, а потом очень осторожно предложил: — Может, спросим?

Они не спросили.

Вместо этого Пелл начал вертеть карту вверх ногами, потом боком, потом произнёс с профессорской важностью: — Если считать, что север условен…

— В подземелье север всегда условен, — сказал я. — Поэтому я и стою рядом. Налево.

Они разом повернулись ко мне.

— Налево? — переспросил Тобиас так, словно я нарушил какие-то тонкие принципы навигационного искусства.

— Налево.

— Точно?

— Если хотите выйти живыми и по расписанию — да.

Они пошли налево, но с тем видом, с каким люди принимают помощь только для того, чтобы позже иметь возможность обвинить советчика в собственной неудовлетворённости судьбой.

Поразительно, насколько быстро неопытный отряд может израсходовать чужое терпение, почти не совершая при этом ничего по-настоящему злонамеренного. Они не были наглыми. Не были жадными. Не пытались нарочно ломать имущество, не требовали «настоящих испытаний» и не спорили с каждой табличкой. Нет — они были куда опаснее. Они были искренне неготовыми.

И всё же в этой неготовности имелось что-то почти трогательное. Они ещё не разучились удивляться. Они по-настоящему радовались мелочам. Старый шлем в нише вызывал у них восторг, словно корона. Обычная сработавшая плита — благоговейное молчание. Даже ржавый рычаг, который теперь ни к чему не был подключён, Пелл рассматривал так, будто перед ним артефакт погибшей цивилизации.

Поэтому я продолжал вести их осторожно, как ведут лошадей через тонкий лёд: без резких движений, не давая испугаться настолько, чтобы они рванулись в неправильную сторону.

Настоящий удар по моим нервам случился в зале старых стражей.

Мы не подходили к опасной зоне близко — с прошлого раза я относился к этим фигурам с особой нелюбовью, — а шли боковым участком, где в свете факелов особенно хорошо видны декоративные кости, щиты и ржавые цепи на стенах. Йорген в тот день, как назло, дежурил именно там.

Я заранее сказал ему не двигаться резко.

Судя по всему, для Йоргена это значило только одно: двигаться не резко, но драматично.

Он стоял у ниши, привалившись к камню, в старом панцире, с пустыми глазницами и тем зловещим терпением, какое может позволить себе только нежить или очень хороший караульный. В полумраке его действительно можно было принять за часть обстановки.

Что, конечно, и произошло.

— О, — сказала Лина, проходя мимо. — Милый декоративный скелет.

Йорген медленно повернул голову.

— Благодарю, — произнёс он глухо.

Пелл взвизгнул так пронзительно, что эхо ушло по коридору и, возможно, испортило настроение кому-то на нижнем уровне. Мик уронил карту. Тобиас попытался выхватить меч, зацепился за ножны и едва не упал. Лина, к её чести, хотя бы не вскрикнула — просто застыла с тем лицом, на котором человек одновременно пересматривает мир, воспитание и недавнюю фразу.

Йорген сделал шаг вперёд.

— Я не декоративный, — сообщил он с уязвлённым достоинством.

— Йорген, — сказал я устало. — Помягче.

Он вздохнул. Звук у скелета без лёгких всё равно получился обидчивый.

— Прошу прощения. Я служебный.

— Это ещё хуже! — выдохнул Пелл.

— Смотря для кого, — заметил Йорген.

Мне пришлось потратить несколько минут, чтобы убедить группу, что: а) Йорген не собирается их убивать; б) Йорген имеет право здесь находиться; в) трогать Йоргена за ребро, чтобы проверить, настоящий ли он, не нужно; г) слова «декоративный скелет» не являются допустимой формой служебного обращения.

Йорген, разумеется, наслаждался каждым мгновением.

Когда мы пошли дальше, он шепнул мне вслед: — Мне нравится эта группа. Они кричат искренне.

— Не обольщайся. Они кричат на всё.

— Тем лучше. Подземелью полезен живой отклик.

Я решил не уточнять, что живой отклик — это именно то, что я изо всех сил пытаюсь сохранить.

После встречи с Йоргеном новички стали держаться плотнее. Это помогло, но породило новую проблему: теперь они мешали друг другу в пределах одной и той же ошибки.