Вентиляция дышала.

Коридор стоял.

Маятник висел ровно, с новой цепью и ограничителем.

Факелы горели ярче, чем утром.

У входа убрали обломки, подперли арку двумя временными стойками и даже расчистили площадку так, что она впервые выглядела не как заброшенный провал в холме, а как место, куда теоретически могли бы прийти люди не только за ошибками.

Я велел всем собраться для пробного запуска.

Это был, если угодно, первый настоящий рабочий момент за всё время моего управления. Не собрание, не перепись бедствий, не спор с инспектором, а именно работа, которая дала видимый результат. Такие минуты опасны — в них очень легко начать верить в успех раньше времени.

Мы встали у восстановленной ловушки.

Бранн скрестил руки на груди. Мара смотрела недоверчиво, но уже без прежней усталой насмешки. Добр и Сив замерли рядом с механизмом, как два родителя у новорождённого, который пока не решил, станет ли гордостью семьи или причиной новой аварии. Крысы сидели на камне, вытянув морды. Йорген стоял в тени и по привычке выглядел так, будто уже заранее приготовился впечатлить случайного героя посмертной серьёзностью.

— Запускаем, — сказал я.

Сив нажал фиксатор.

Плита слегка щёлкнула.

Добр положил на неё мешок с песком.

На миг ничего не произошло.

Потом раздался отчётливый звук — короткое предупреждение, не слишком громкое, но внятное. Маятник рванулся с дуги, прошёл по коридору красиво, тяжело и точно в том секторе, который был рассчитан. Ударил по пустому пространству, не задел стену, вернулся и остановился.

В коридоре повисла тишина.

— Работает, — сказал Бранн.

Он произнёс это почти с благоговением, как если бы признал достойного противника.

— Работает, — повторил Добр уже с восторгом.

— И никого не убило, — добавила Мара.

— Пока, — машинально уточнил Сив.

— Отлично, — сказал я. — Значит, у нас есть первая исправная ловушка.

Это был тот редкий момент, когда даже самые недоверчивые начинают чувствовать что-то вроде осторожной гордости. Я видел это по лицам, по осанке, даже по тому, как гоблины переглядывались. Подземелье впервые за много лет подчинилось не случаю, а человеческой воле. Пусть в одном коридоре. Пусть на одной цепи. Но всё же подчинилось.

И именно тогда Кранк решил помочь.

— Раз уж всё получилось, — объявил он, — теперь нужен торжественный вид.

Прежде чем кто-либо успел спросить, что именно он имеет в виду, дракончик вдохнул, надулся и выпустил из пасти радостную струйку пламени.

По счастью, не в ловушку.

По несчастью — в мой план ремонта.

Лист, на котором были отмечены участки работ, расход материалов, резервные решения и пометки Фиски, вспыхнул с такой готовностью, будто всю жизнь ждал художественного завершения. Я успел схватить его за угол, но это помогло лишь частично: огонь жадно побежал по бумаге, чернила скривились, половина линий исчезла, а вторая превратилась в чернеющие острова посреди пепла.

— Я украсил, — гордо сказал Кранк.

— Ты его сжёг, — ответил я.

— Не полностью.

— Поразительная точность.

Фиска издал звук, который у любого другого существа означал бы приступ, а у бухгалтера — высшую степень нравственного страдания.

— Там были расчёты, — прошептал он.

— Я помню, — сказал я.

— Там был расход крепежа.

— Я знаю.

— Там была новая таблица распределения материалов!

— Фиска.

— И поля! Я разлиновал поля!

— У тебя есть копия?

Гоблин замер.

Медленно моргнул.

Потом так же медленно полез под книгу, вынул второй сложенный лист и прижал его к груди.

— Конечно есть, — произнёс он почти с обидой. — Я же не сумасшедший.

Я прикрыл глаза.

— Прекрасно.

— А третья копия у меня в комнате.

— Я начинаю думать, что именно ты удерживаешь это хозяйство от окончательного падения.

— Это было бы слишком дорого, — сказал Фиска и спрятал запасной план подальше от Кранка.

Дракончик, не вполне понимая масштаб совершённого, всё ещё сидел рядом с обгоревшими краями бумаги и выглядел довольным.

— Теперь выглядит драматичнее, — заметил он.

— Ещё раз так поможешь, и я назначу тебя ответственным за перенос воды, — предупредил я.

Он помрачнел.

— Это унизительная угроза.

Несмотря ни на что, настроение у всех оставалось странно приподнятым. Слишком много времени в этом месте всё только ломалось. Когда хоть что-то начинает работать, даже пожар, если он случился вчера, кажется уже не концом света, а просто частью службы.

Мы вышли к главному входу, чтобы проверить тягу воздуха и посмотреть, как изменилась площадка после расчистки.

На мгновение всё действительно выглядело почти обнадёживающе.

Сквозняк шёл ровнее. У входа не валялись груды старого мусора. Факелы у арки горели устойчиво. Даже вывеска, хоть и повреждённая, перестала казаться надгробием для собственного названия. Подземелье впервые за много лет не просто существовало. Оно начинало работать.

Именно в этот миг сверху раздался треск.

Тот особый, сухой, очень ясный треск, который никогда не сулит ничего хорошего и который любой, кто служил в осадах, учится узнавать раньше собственного имени.

Я поднял голову.

Камень над аркой дрогнул.

Одна из временных стоек, поставленных утром, накренилась чуть в сторону с тем почти вежливым движением, какое делает человек перед тем, как потерять сознание. Потом вверху что-то осыпалось — сначала песок, затем мелкая крошка, а потом вся левая часть облицовки входа вдруг вздохнула, подумала и поехала вниз.

— Назад! — рявкнул я.

Все отскочили.

Бранн схватил Мара за плечо и дёрнул в сторону. Фиска пригнулся, прижимая к себе книги с той героической самоотверженностью, на которую бухгалтеры способны только ради документов. Кранк с писком подпрыгнул и взлетел ровно настолько, чтобы врезаться в собственную панику. Йорген, будучи скелетом, отступил удивительно быстро для существа без мышц.

Арка обвалилась с таким грохотом, будто всё подземелье решило разом выразить своё мнение о реформах.

Камни, пыль, обломки старых досок и куски облицовки рухнули вниз, перекрывая вход почти до половины. Облако известковой пыли ударило в лицо, заполнило двор, полезло в рот, в глаза, в уши и даже, кажется, в мысли. На несколько секунд стало невозможно ни видеть, ни говорить, только кашлять и слушать, как оседает то, что ещё минуту назад называлось главным входом.

Когда пыль начала расходиться, перед нами открылась новая картина нашего хозяйства.

Подземелье работало.

Но попасть в него снаружи теперь стало заметно труднее.

После обвала главного входа я спал удивительно хорошо.

Не потому, что всё шло удачно. Скорее наоборот: когда бедствие достигает определённого уровня, разум перестаёт пытаться обогнать его мыслями и просто отключается из чувства самосохранения. На войне я видел такое не раз. После длинного отступления, после ночного штурма, после переправы под дождём человек садится у колеса телеги, прислоняется к мешку с зерном и засыпает так крепко, будто мир снаружи — чья-то чужая обязанность.

Утром мир, разумеется, никуда не делся.

Главный вход всё ещё был наполовину завален. В пыли виднелись следы вчерашней спешки, обломки камня, перекошенная подпорка и Бранн, который с самого рассвета стоял перед осыпавшейся аркой с выражением человека, чьего давнего врага наконец-то удалось уличить в плохом поведении.

— Я говорил, — произнёс он, когда увидел меня.

— Что именно?

— Что ей не нравится слово «после».

Это была, к сожалению, справедливая реплика.

Мы уже успели расчистить узкий проход для работников, поставить временное ограждение и натянуть верёвку с табличкой «Осторожно. Ремонт и возможное дальнейшее разочарование». Формулировка принадлежала Добрy. Я не одобрил её официально, но и снимать не стал: она хотя бы не обещала посетителям того, чего у нас не было.