Хуже всего оказалось то, что обвал очень ясно показал предел наших возможностей. Да, мы могли подпереть арку, расчистить мусор, пустить воздух по шахтам и заставить одну ловушку работать как следует. Но при этом любое старое решение подземелья всё ещё могло в любую минуту обрушиться на голову — в буквальном смысле. А чтобы пережить повторную проверку, мало было просто латать трещины. Нужна была система. Наблюдение. Предупреждение. Время на реакцию.

И вот именно тогда выяснилось, что самые полезные сотрудники этого хозяйства — крысы.

Я давно заметил, что они ведут себя не как обычная мелкая живность. Слишком организованно. Слишком быстро. Слишком вовремя. Если в коридоре появлялся новый запах, крысы узнавали о нём раньше кухни. Если на складе кто-то открывал ящик, через десять минут хотя бы одна серая морда уже сидела поблизости и делала выводы. Если в дальней стене начинала осыпаться штукатурка, крысы исчезали оттуда за час до того, как это замечал любой работник с глазами и обязанностями.

Но по-настоящему я понял это только на третий день после обвала.

Мы с Марой и Фиской осматривали узкий боковой лаз, которым теперь временно пользовались вместо главного входа. Ход был старый, низкий, пах сыростью, корнями и той старой каменной пылью, которая въедается в одежду так прочно, будто тоже хочет числиться в штате. Нужно было решить, можно ли расширить его для будущих посетителей или хотя бы использовать как запасной путь. Я стоял на корточках у стены и слушал, как вода где-то внутри кладки медленно ищет себе дорогу, когда одна из крыс — номер четыре, если верить Фиске, хотя лично я давно подозревал, что все они куда лучше знают имена друг друга, чем мы их номера, — выскочила из щели, пискнула, замерла и стукнула передней лапой по камню.

Из глубины стены ей тут же ответили.

Не просто писком. Я бы не обратил внимания, если бы дело было только в обычных крысинных звуках. Но это было похоже на короткий импульс — не громче обычного шороха, но с каким-то странным, почти звенящим оттенком, как если бы кто-то очень тихо ударил ногтем по стеклу. Номер четыре вздрогнула, коротко пискнула снова, и через несколько секунд с другого конца коридора, метрах в двадцати от нас, высунулась ещё одна крыса.

Она посмотрела прямо на первую.

Потом развернулась и исчезла.

— Что это было? — спросил я.

Мара пожала плечами.

— Они так иногда делают.

— Что значит «так»?

— Передают.

— Что именно?

— Ну… простые вещи.

Она сказала это с таким спокойствием, будто речь шла о том, что вода мокрая, а орки не любят бесполезных разговоров.

Я выпрямился.

— Простые вещи — это какие?

— Опасность. Еду. Чужих. Путь свободен. Путь не свободен. Иногда ещё «не лезь туда, там идиоты».

Фиска, листавший записи даже в таком проходе, поднял голову.

— Последний сигнал у них особенно отработан.

Я посмотрел сначала на него, потом на Мару.

— И вы говорите об этом так, будто это обычное дело.

— Для них — да, — ответила она. — У крыс свои тропы, свои знаки, свои привычки. Иногда с магией. Небольшой. Почти бытовой.

— Магией?

— Очень слабой, — уточнил Фиска. — Инстинктивной. Родовой. Что-то вроде естественной передачи ощущений на короткое расстояние.

— Почему мне никто раньше не сказал, что наши крысы умеют обмениваться магическими сигналами?

— Вы были заняты подземельем, долгами, инспекцией, пожаром и обвалом, — заметил Фиска. — Мне казалось, на этом фоне новость о частично организованной крысиной сети не выглядит первоочередной.

Я открыл рот, потом закрыл.

Справедливо, но всё равно возмутительно.

— Покажите ещё, — сказал я.

Мара присела на корточки и щёлкнула языком. Из тени тут же появилась крыса номер семь — маленькая, шустрая, с надорванным ухом и выражением хитрой обиды на морде. Мара что-то тихо свистнула. Семёрка уставилась на неё, потом убежала в сторону склада. Через несколько ударов сердца оттуда донёсся тот же странный тонкий звук. Почти сразу в дальнем коридоре, где работал Бранн, кто-то громко рявкнул:

— Кто опять трогал мои скобы?!

И вслед за этим оттуда выскочила ещё одна крыса, промчалась мимо нас и исчезла в соседней трещине.

— Что ты ей сказала? — спросил я.

— Чтобы передала: «Бранн злой».

— И это сработало?

Мара кивнула.

— Они любят понятные сообщения.

Фиска кашлянул.

— Технически это не полноценная речь. Скорее набор меток. Направление, срочность, простое значение.

— Этого достаточно, — сказал я.

Военный опыт иногда приходит не как память о битве, а как мгновенное узнавание полезного инструмента. У тебя может не быть хорошей кавалерии, дорогих сигнальных флагов или быстрого гонца. Но если есть способ раньше узнать, что по дороге движется чужой отряд, — значит, у тебя уже половина преимущества.

Я медленно оглядел стены подземелья, щели, трещины, узкие лазейки, все те пути, где крысы ходили так же свободно, как мы — по коридорам.

— Мы можем использовать их для наблюдения? — спросил я.

Мара сразу поняла, к чему я клоню.

— За дорогой?

— За дорогой. За деревней. За поворотом у ручья. За трактом. За всем, откуда к нам может прийти либо беда, либо деньги.

Фиска задумался.

— Если грамотно поощрять и не ставить слишком сложных задач, да.

— Поощрять чем?

— Сыром, вяленым мясом, правом безнаказанно сидеть в тёплых трубах и, вероятно, признанием заслуг.

— Последнее обязательно? — спросил я.

— Для разумных сотрудников — да.

Я несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Хорошо. С сегодняшнего дня создаём наблюдательную сеть.

Так в подземелье появилась разведка.

Не в официальном смысле, не с печатью и не с красивой формой, а в самом полезном: мы расставили крыс по точкам вокруг холма, вдоль дороги, возле старого моста, у окраины деревни и у перекрёстка, где путники обычно решают, сворачивать ли к лесу или ехать дальше к городу. Мара и я разработали простую систему сигналов. Фиска настоял на том, чтобы всё было записано.

В его книге появилась новая страница:

КРАТКИЕ СИГНАЛЫ НАБЛЮДЕНИЯ

чужие идут;

чужие едут;

много чужих;

герои;

торговцы;

опасность;

дым;

еда;

собака;

инспекция;

не подходить;

срочно.

— Откуда крысы знают, что такое инспекция? — спросил я.

— По походке, — невозмутимо ответил Фиска.

Я не стал спорить. После господина Мельха я и сам начал подозревать, что чиновники издают особую разновидность шума ещё до того, как открывают рот.

В следующие дни новая система начала работать лучше, чем многие старые.

Крысы уходили на рассвете и возвращались к сроку, принося не вещи, а сведения. Пахнущие дорогой, пылью, корой, чьими-то запасами и чужими собаками, они выскакивали из щелей, пищали, стучали лапами, посылали друг другу тонкие магические сигналы, а Мара переводила их с той деловитостью, с какой хороший сержант принимает донесения от постов.

— Двое на телеге, — говорила она. — Не к нам. Дрова.

Или:

— У деревни спор. Пекарь опять ругается с охотником.

Или:

— По дороге шли трое с копьями. Охрана купца. Мимо.

Иногда сведения были менее полезными.

— Чёрная собака у мельницы. Злая.

— Это нам зачем?

— Чтобы крысы туда не ходили, — говорила Мара, и в таком ответе было больше здравого смысла, чем в половине героических планов, которые мне доводилось слышать.

Мне нравилось наблюдать, как подземелье начинает обрастать глазами.

Не настоящими глазами, конечно. Но знанием. А знание в плохом хозяйстве — редкость, почти роскошь. До этого мы жили как слепой гарнизон в развалинах: чинили то, что уже рухнуло, тушили то, что уже загорелось, спорили с теми, кто уже пришёл. Теперь у нас появился шанс узнавать заранее.

Я даже начал думать о часовых графиках для крыс.

Этого, разумеется, хватило, чтобы Фиска сделал следующий шаг.