Йорген стоял сбоку и говорил: — Стой. Теперь. Ещё немного. Нет. Назад. Держи. Не это кольцо, ниже.

Первые минуты всё шло даже слишком хорошо.

Это, как обычно, было дурным знаком.

Сначала сверху посыпалась каменная пыль.

Потом старая цепь справа издала звук, от которого у меня похолодела спина: не просто скрип, а протяжное, усталое пение металла, слишком долго державшего чужой вес.

— Замерли, — сказал я.

Мы замерли.

Йорген резко шагнул вперёд.

— Правая нагрузка ушла раньше времени.

— Ты говорил, не уйдёт!

— Я говорил, если схема цела!

— Прекрасное уточнение!

Он схватился за аварийный штырь, чтобы вбить его в паз фиксации, но в этот миг одна из верхних сцепок лопнула. Не полностью — хуже. С рывком. С неожиданной силой. Освободившийся кусок цепи хлестнул в сторону, ударил по боковой стойке, сшиб факел и с такой же безличной жестокостью полоснул Йоргена по плечу.

Его левая рука отлетела почти чисто.

Костяная кисть, ещё сжимавшая штырь, прокатилась по камням и ударилась о колонну.

Мара выругалась.

Бранн инстинктивно дёрнулся к нему.

— Не трогай меня! — рявкнул Йорген с таким достоинством, будто потеря конечности была досадной, но несущественной формальностью. — Сначала фиксатор!

И, к его чести, он был прав.

Потому что механизм уже начинал жить своей собственной жизнью.

Из глубины что-то застонало. Под полом прокатился тяжёлый каменный отклик. Где-то наверху глухо ударило, и я очень ясно представил, как по сводам секций B–F пошла первая дрожь.

— Мара, стопори центр! — Уже! — Бранн, штырь! — Он у его руки! — Тогда бери руку!

В любой другой обстановке эта фраза, вероятно, потребовала бы пояснений. Здесь — нет.

Бранн рванулся, схватил отлетевшую руку Йоргена за предплечье, выдрал из мёртвой костяной кисти аварийный штырь и сунул мне. Я вогнал его в паз до половины, он не вошёл. Металл перекосило.

Сверху снова посыпалась пыль.

И тут из вентиляции донёсся крик Кранка.

— Я застрял!

Я закрыл глаза на одно короткое, очень насыщенное отчаянием мгновение.

— Конечно, — сказал я.

— Это не моя вина! Тут сузилось!

— Кранк, если мы выживем, я лично сделаю табличку с этим девизом и повешу тебе на шею!

— Тут есть ещё один рычаг!

Мы все замерли.

— Какой ещё рычаг? — крикнула Мара.

— Маленький! С красной меткой! Ну… когда-то была красная!

Йорген резко вскинул череп.

— Верхний сбросной клапан, — сказал он. — Боги… он есть на старых схемах. Его не было на копии. Если он заклинен, нижний контур не снимет натяжение!

— Кранк! — рявкнул я. — Ты можешь до него дотянуться?

— Могу, но не уверен, что потом вытащусь!

— Это проблема будущего!

— Меня не устраивает будущее в вентиляции!

— Тяни!

Он что-то прорычал, потом донёсся металлический скрежет, визг и внезапный глухой удар, как будто кто-то маленький, крылатый и крайне недовольный всем миром приложился о стену.

Но это сработало.

Нагрузка дрогнула.

Правая цепь просела.

Йорген, одной рукой удерживая равновесие и остатки боевого достоинства, шагнул ко мне и упёр ногой основание штыря.

— Сейчас!

Мы с Бранном вдавили фиксатор вместе.

Он вошёл.

Сначала на треть.

Потом на половину.

Потом — с отвратительным, тяжёлым скрипом — до конца.

Камера содрогнулась.

Однажды.

Второй.

Потом звук начал уходить вниз, в глубину механизма, как вода уходит в трещину. Цепи ещё дрожали. Камень ещё отзывался глухим напряжением. Но главный толчок не пришёл.

Обвала не было.

Несколько долгих секунд никто не двигался.

Потом Мара медленно выпрямилась и сказала: — Если это всё, я начну верить в удачу.

— Не начинай, — ответил я. — Она обидится и вернётся с друзьями.

Бранн сел прямо на пол и вытер лицо рукавом.

Йорген посмотрел на обрубок плеча, потом на свою руку у колонны и сухо заметил: — Что ж. Это несколько осложнит строевую выправку.

Мара всё-таки нервно рассмеялась.

— Ты можешь хотя бы раз вести себя как пострадавший?

— Скелет, потерявший руку, и так выглядит достаточно выразительно. Не хочу перегружать сцену.

Сверху из вентиляции донеслось приглушённое: — Кто-нибудь собирается меня спасать?

— Нет, — хором ответили мы.

— Чудовища, — сказал Кранк.

Но в голосе его уже звучало облегчение.

Мы отключили ловушку.

Не идеально, не красиво, не окончательно, но достаточно, чтобы механизм больше не мог одним движением похоронить половину комплекса. Бранн позже обещал заварить, заклепать и заблокировать всё, что только возможно. Фиска, узнав результаты, вероятно, составит отдельную книгу расходов под названием «Избежанное массовое обрушение». Йоргену предстояло крепить руку заново, и он уже мрачно рассуждал о преимуществах съёмной конструкции. Кранка наконец вытащили из вентиляции, за хвост и оскорблённую гордость.

Казалось, на этом можно было заканчивать.

Именно тогда из глубины донёсся звук.

Тихий сперва.

Далёкий.

Но слишком отчётливый, чтобы принять его за ветер, скрежет или игру воображения.

Военный рог.

Низкий, протяжный, древний.

Он прошёл по старым коридорам, по камню, по цепям, по костям Йоргена, по моим рёбрам, по самой памяти этого места — и замер где-то далеко внизу, словно кто-то в давно мёртвом гарнизоне только что подал сигнал к сбору.

Плохие новости редко приходят по одной.

Обычно они предпочитают являться в составе аккуратно организованной процессии: сначала одна, чтобы человек не расслаблялся, потом вторая — чтобы не возникло ложной надежды, а затем третья, уже в приличном костюме, с документами и вежливой улыбкой. Если судьба хочет по-настоящему испортить тебе неделю, она не обрушивает потолок. Она присылает представителя компании.

О новом управляющем соседнего подземелья я услышал ещё до того, как увидел его.

Сначала разговоры пошли среди местных поставщиков. Потом среди завсегдатаев трактира. Потом об этом сообщил Торм с тем особым выражением лица, которое у него появлялось, когда он нёс сведения, наполовину состоявшие из слухов, но достаточно неприятные, чтобы казаться правдой.

— У соседей теперь не просто хозяин, — сказал он. — У них компания.

Я отложил кружку.

— Это хуже.

— Намного.

Соседнее подземелье и раньше существовало как неприятный факт, с которым приходилось считаться. Не настолько близко, чтобы ежедневно пересекаться, но достаточно близко, чтобы конкурировать за посетителей, поставки, рабочих и всякий прочий человеческий поток, питающий подобные места. Прежний владелец был жаден, шумен и, к счастью, довольно глуп, так что угрозу представлял в основном ценами и плохим вкусом.

Компания звучала куда опаснее.

Компании не кричат. Не хвастаются. Не ломают рынок в открытую на эмоциях. Они считают.

А человек, который умеет считать и хочет твой объект, обычно опаснее любого дракона.

Через два дня он явился сам.

Седрик Вальд.

Имя было из тех, что хорошо смотрятся на печати, заголовках и судебных уведомлениях. Сам он выглядел именно так, как и должен выглядеть представитель большой организации, желающей казаться одновременно солидной, полезной и вежливо неизбежной. Высокий, сухощавый, в безупречно сидящем тёмном камзоле, слишком дорогом для местных дорог и слишком практичном для чисто столичной моды. Волосы убраны аккуратно, перчатки мягкой кожи, на пальце — перстень с гербом компании: кирка, башня и венок из чего-то, что должно было символизировать надёжность, а на деле напоминало о том, как красиво можно оформить эксплуатацию.

Он прибыл не один, разумеется. С ним были двое помощников, человек с папкой, человек с лицом телохранителя и повадкой человека, которого очень просят не выглядеть телохранителем, а также возница с таким невозмутимым видом, будто возил подобные предложения по десять раз в неделю.