«Сводчатый сброс. Обрушение секций B–F. Допустимые потери: значительные.»

— Секций B–F… — пробормотал я.

Фиска быстро провёл пальцем по совмещённым планам, потом замер.

— Это половина комплекса.

— Именно.

Некоторое время мы сидели молча.

Снаружи кто-то кричал на кухне. Где-то в коридоре Кранк спорил с Марой о праве дракона присутствовать при разделке копчёного мяса. Подземелье жило своей обычной, раздражающей, почти уютной жизнью, а у меня перед глазами лежала старая бумага, согласно которой один хорошо поставленный механизм мог превратить всю эту жизнь в каменную могилу.

— Где пуск? — спросил я.

— Если верить привязкам — ниже старого арсенального канала. Очень близко к древнему контуру.

— Ещё лучше.

— Нет, — сказал Фиска. — Как раз хуже.

Совет собрали вечером.

Присутствовали все, кто хоть как-то мог быть полезен в вопросах неотложного недопущения масштабного погребения подземелья вместе с персоналом, гостями и сопутствующей бухгалтерией.

Мара слушала молча, скрестив руки. Бранн мрачнел с каждой новой бумажкой. Йорген стоял у стены и, кажется, вспоминал больше, чем ему хотелось. Кранк, сидевший на сундуке и делавший вид, будто участвует в военном штабе на правах старшего огнедышащего элемента, сперва скучал, потом оживился на слове «обрушение», а затем снова помрачнел, услышав, что обрушение затронет и часть сокровищницы.

— Это неприемлемо, — заявил он.

— Приятно, что хоть в чём-то наши интересы совпали, — ответил я.

Я показал схемы.

Объяснил, что нашёл.

Описал, где предположительно расположен механизм.

Закончил самой неприятной частью:

— Если устройство ещё работоспособно, мы не можем просто оставить его как есть.

— А если не работоспособно? — спросил Бранн.

— Тогда нам повезло, и мы узнаем это после осмотра.

— А если работоспособно и сработает во время осмотра? — уточнила Мара.

— Тогда уже никому не придётся спорить о формулировках в отчёте.

Кранк фыркнул.

— У тебя удивительно успокаивающий стиль руководства.

— Стараюсь быть точным.

Йорген вдруг сказал:

— Я знаю, где это.

Все посмотрели на него.

Он не шевельнулся, но пустые глазницы были обращены не на нас, а куда-то мимо — в те обломки памяти, в которых теперь, видимо, находилось всё больше вещей.

— Арсенальный канал, — произнёс он медленно. — Старый военный спуск. Если это тот механизм, о котором я думаю, он не просто на рычагах. Там каменные противовесы, натяжение цепей и запорная плита с отсрочкой.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Потому что однажды я уже стоял рядом, когда его готовили.

— На чьей стороне?

Йорген помолчал.

— На своей последней.

Ответ никому не понравился, но времени на расспросы уже не оставалось.

Решили идти ночью, после закрытия маршрутов, когда наверху не останется посетителей и шанс убить посторонних сведётся хотя бы к приемлемому минимуму. Фиска остался координировать закрытие зон и вывод людей на безопасные участки. Я, Мара, Бранн и Йорген спускались к механизму. Кранка сначала оставили наверху.

Он оскорбился.

Потом напомнил, что умеет пролезать в узкие места, а в схеме как раз были отмечены вентиляционные каналы, обслуживавшие часть оборонительной системы.

Я сказал «нет».

Он сказал, что это дискриминация по размерному признаку.

Мара сказала, что если он полезет без спроса, она сама закроет его в бочке.

Он обиделся на всех сразу.

И, разумеется, всё равно пошёл с нами.

Спуск к арсенальному каналу оказался старше, темнее и тяжелее, чем я ожидал.

Схемы привели нас через боковой коридор за запечатанным сектором, потом вниз, туда, где кладка снова менялась — становилась суше, крепче, строже. Здесь было меньше декоративной бессмыслицы поздних хозяев и больше суровой функциональности. Узкие бойницы в стенах. Ниши под лампы. Следы от снятых решёток. Всё говорило о том, что когда-то эти ходы строили не для впечатления, а для удержания.

— Мне здесь не нравится, — сказала Мара.

— Это потому что у тебя есть инстинкт самосохранения, — ответил я.

— А у тебя?

— У меня обязанности.

Йорген шёл впереди чуть медленнее обычного. Он то и дело останавливался, смотрел на своды, на выступы в стенах, на остатки креплений и вдруг указывал: — Здесь была задвижка. Или: — Тут стоял щитовой упор. Или: — Слева раньше был проход на резервный рубеж, его потом завалили.

С каждым его словом всё сильнее становилось ясно: он не просто что-то помнит. Он помнит это место телом, которого у него давно нет.

Мы вышли в центральную камеру механизма внезапно.

Коридор раздался, потолок поднялся, и перед нами открылось сердце старой ловушки — огромное, тёмное, полное железа и камня пространство, в котором всё ещё жили тишина, пыль и угроза.

Первым, что я увидел, были цепи.

Толстые, чёрные от времени, уходящие вверх в прорези сводов и вниз, в шахты под полом. Потом — противовесы, скрытые за каменными кожухами. Потом — наклонную плиту с выщербленным краем, на которой лежал древний запорный рычаг. А в центре, чуть дальше, возвышалась основная колонна фиксации — если её освободить, вся система, вероятно, должна была сбросить нагрузку на своды секций выше.

Бранн тихо выругался.

— Это не ловушка. Это крепостная машина.

— Да, — сказал я. — Просто кто-то решил встроить её в подземелье.

Кранк, который в последние минуты держался на удивление тихо, вытянул шею.

— Выглядит внушительно.

— Это потому что она может нас убить, — сказала Мара.

— Внушительность и есть преддверие уважения, — заметил он.

Я подошёл ближе, освещая узлы крепления. Часть металла проржавела, часть, наоборот, казалась слишком хорошо сохранившейся. На полу виднелись следы старого обслуживания: выемки от тащившихся салазок, стёртые кромки, пятна, похожие на масло, давно смешавшееся с пылью.

— Что нужно сделать? — спросил Бранн.

Я развернул схему.

— Если верить этому, есть три основных точки. Запорная скоба. Сброс натяжения на боковом контуре. И ручной фиксатор противовеса, вот здесь.

— «Если верить», — повторила Мара.

— Меня тоже раздражает этот оборот.

Йорген наклонил голову.

— Нет. Не так.

— Что?

— Не сначала скоба. Сначала малый контур. Если тронуть скобу первой, вес уйдёт на правую цепь.

Он указал костлявым пальцем в темноту сбоку.

— Та не выдержит.

Я посмотрел на схему, потом на него.

— Уверен?

— Настолько, насколько может быть уверен давно мёртвый солдат, которому не хотелось бы умереть ещё раз глупо.

Это звучало достаточно убедительно.

Мы разделились. Я и Бранн пошли к боковому контуру. Мара заняла позицию у центрального рычага. Йорген следил за общей схемой нагрузки, насколько мог восстановить её по памяти и на глаз. Кранк, которому велели «ничего не трогать», немедленно объявил, что будет наблюдать с возвышения, и, прежде чем я успел возразить, юркнул в боковую щель, откуда вверх уходил старый вентиляционный канал.

— Кранк! — рявкнул я.

Из темноты донеслось: — Я маленький и полезный!

— Ты маленький и наказуемый!

— Слишком поздно!

Я оставил это на потом, потому что в этот момент Бранн уже добрался до бокового узла.

Он опустился на колено, подсветил крепление лампой и коротко бросил: — Всё закисло. Если двигать, то очень медленно.

— Именно этим мы и планировали заняться.

Работа началась.

Есть особый вид тишины, который рождается только там, где несколько человек одновременно делают что-то очень опасное и понимают, что любая ошибка не будет «ошибкой» в обычном смысле, а сразу станет катастрофой. Никто не болтает. Никто не спорит. Даже дыхание словно подстраивается под звук металла.

Бранн ослаблял зажим.

Я поддерживал цепь распорным крюком.

Мара по моей команде отпускала центральное давление на четверть оборота.