Бранн отвергал варианты с суровой последовательностью человека, который слишком долго работал в неудобстве, чтобы снова на него соглашаться.

— Низко.

— Сыро.

— Тесно.

— Стена крошится.

— Здесь будет задувать.

— Здесь будет дымить.

— Здесь будут мешаться.

— Здесь кто-то уже умер, и я не хочу делить помещение с его настроением.

Последнее замечание касалось комнаты, где Йорген когда-то дежурил.

Йорген, присутствовавший при осмотре, возразил: — Если речь обо мне, то я совершенно не мешаю настроением. Я мешаю исключительно присутствием.

В конце концов Мара вспомнила о старом боковом уровне, почти не использовавшемся после расчистки северного крыла. Там были несколько тяжёлых помещений за толстой кладкой — когда-то, вероятно, служебные камеры, кладовые или охранные комнаты. Ход туда шёл через узкий коридор, в котором пахло железом, влажной пылью и запустением.

— Если там не течёт, — сказал Бранн, — я готов смотреть.

Не текло.

Более того, одно из помещений оказалось почти идеальным. Просторное. С хорошими каменными стенами. Сухое. С удобной нишей под стойки. С кольцами в кладке, на которые можно было вешать инструменты или крепить полки. Низкий, но ровный потолок. Толстая дверь, которую легко усилить. И рядом — вторая камера, поменьше, как будто специально созданная для хранения оружия отдельно от мастерской.

Бранн осмотрел первую комнату молча, прошёлся по углам, постучал костяшками по стене, присел, потрогал пол, поднял голову к своду.

— Эта годится, — сказал он наконец.

Потом кивнул на соседнюю.

— А это под оружие.

— Согласен, — сказал я.

— Надо расчистить.

— Разумеется.

Мы открыли вторую дверь с некоторым усилием. Петли заскрежетали так, словно возражали против самого факта возвращения живых в это место. Внутри было темнее, чем в первой комнате. Воздух стоял тяжёлый, сухой. На полу валялись остатки старой трухи, цепь, деревянный обломок, какая-то истлевшая солома.

И почти сразу стало ясно, чем это помещение было раньше.

Не кладовой.

Не мастерской.

Камерой.

Это угадывалось по всему: по железному кольцу в стене, закреплённому слишком низко; по следам старого засова с наружной стороны; по узкой щели под самым сводом, которая была скорее оскорблением света, чем окном. Здесь держали не вещи. Здесь держали людей.

Бранн вошёл первым.

Сделал несколько шагов.

Остановился.

Я сначала не понял, что именно его остановило. Потом увидел, что он смотрит не по сторонам, а на дальнюю стену.

Туда, где на камне, едва различимо под грязью и временем, были нацарапаны буквы.

Мы подошли ближе.

Мара подняла факел.

Надпись была старая, грубая, вырезанная, вероятно, чем-то металлическим, в несколько неровных линий. Часть букв осыпалась, часть стёрлась, но имя всё ещё можно было прочесть.

БРАНН

Некоторое время никто не говорил ни слова.

Факел потрескивал.

Где-то в коридоре капнула вода.

Бранн стоял неподвижно, глядя на своё имя так, будто оно принадлежало не ему, а кому-то, кто умер раньше, давно и, возможно, не до конца.

— Это шутка? — спросил он наконец.

Голос его прозвучал хрипло.

— Не думаю, — ответил я.

Он подошёл ещё ближе, поднял руку и провёл пальцами по резаным буквам. Медленно. Очень осторожно. Как трогают старый шрам, о котором не помнили, пока кто-то не назвал его вслух.

— Я здесь не был, — сказал он. — Я бы запомнил.

Йорген, стоявший у двери, неожиданно подал голос:

— Не обязательно.

Мы обернулись.

Скелет смотрел на стену с тем же мрачным вниманием, которое в последнее время появлялось у него слишком часто.

— Память умеет ржаветь не хуже железа, — сказал он. — Особенно если ей помогли.

Бранн медленно повернул к нему голову.

— Что это значит?

Йорген не ответил сразу.

И именно эта заминка наполнила маленькую бывшую камеру чем-то холодным, куда более неприятным, чем её прошлое назначение.

Потому что иногда имя на стене — просто совпадение.

А иногда это начало чего-то, что давно ждало, когда его снова прочтут.

***

После имени на стене я перестал верить в совпадения.

Раньше ещё можно было притворяться, будто подземелье — это просто старый, плохо устроенный, местами опасный хозяйственный организм, доставшийся мне в наследство от чужой жадности и запустения. Да, с тайнами. Да, с неприятными находками. Да, с нежитью, крысами, драконом ограниченного размера и сомнительной финансовой моделью. Но всё же в пределах объяснимого.

Теперь объяснимое трещало.

За запечатанной дверью кто-то стучал. На древних знаках повторялась корона над костями. В бывшей камере для заключённых нацарапанным по камню стояло имя Бранна. Йорген вспоминал неохотно и слишком поздно. А я всё сильнее чувствовал, что подземелье, которое мы считали запущенным аттракционом на руинах чьего-то дурного вкуса, на самом деле стоит поверх чего-то старого, дисциплинированного и очень плохо законченного.

Поэтому я спустился в архив.

Слово «архив», конечно, звучит благороднее, чем выглядит на деле. На практике это была низкая комната у внутренней кладовой, где прежние владельцы сваливали всё бумажное, что не успели сжечь, потерять, залить вином или использовать для растопки. Фиска, к его чести, уже несколько раз пытался привести этот хаос в порядок, но всякий раз выяснялось, что даже у хаоса есть иерархия, и подземелье хранит её с особым злорадством.

В тот день мы с ним выгребли на стол целую гору свитков, схем, записей о закупках, старых счетов, инвентарных книг, ведомостей по ремонту, заказов на известь, железо, древесину, масло, цепи, крюки, шипы, противовесы и — что мне особенно не понравилось — необычно большие объёмы каменной крошки и свинца.

— Свинец зачем? — спросил я.

Фиска листал страницы с сосредоточенным отвращением.

— Или для балансировочных грузов, или для герметизации, или для чего-то, о чём я пока не хочу думать.

— Прекрасно.

Он ничего не ответил. Когда Фиска по-настоящему встревожен, он становится не разговорчивее, а аккуратнее. Бумаги в его руках шуршат тише, а строки он читает так, будто пытается не спугнуть беду раньше времени.

Схему мы нашли ближе к вечеру.

Вернее, сначала нашли не её, а вложенную между счетами полусгнившую опись материалов с пометкой: «нижний оборонительный контур, фаза III».

Я перечитал это дважды.

— Что ещё за оборонительный контур?

Фиска поднял голову.

— Покажи.

Потом мы нашли вторую бумагу. И третью. Обрывок чертежа. Таблицу привязок. Неполный план секций. И постепенно из этих обломков начала собираться картина, от которой у меня внутри становилось всё холоднее.

Прежний хозяин строил не развлекательное подземелье.

И даже не просто укреплённую резиденцию с ловушками против воров.

Он строил оборону.

Не против одиночек.

Против наступающих.

Ловушки, коридоры, заслоны, точки обрушения, ложные проходы, перехваты, зоны запирания, узкие шеи коридоров, места для удержания рубежа, линии отступления и изоляции… Всё, что я до сих пор считал избыточной жестокостью, параноидальной архитектурой или дурным вкусом, вдруг стало системой. Болезненной, пугающей — но системой.

— Он ждал армию, — сказал я.

— Или уже знал, что она придёт, — ответил Фиска.

Мы разложили фрагменты на столе. Некоторые линии не сходились, части были утрачены, обозначения местами оставались непонятными. Но один участок повторялся чаще других — сектор под старым западным крылом, глубже той части, где мы нашли древнюю кладку и дверь.

Рядом шла пометка выцветшими чернилами:

«При прорыве третьего рубежа — активация общего обвала»

Я медленно выдохнул.

— Общего чего?

— Обвала, — сказал Фиска слишком спокойно.

— Я умею читать. Я не хочу понимать.

Мы искали дальше, пока не нашли боковую схему, уже почти стёртую, с пояснениями к рычагам и натяжным каналам. Там же, у самого края, было написано: