Мне показалось, будто пол под ногами на секунду ушёл в сторону.

— Подожди, — медленно произнёс я. — Ты хочешь сказать, что сама память была частью печати?

— Да.

— Тогда какого чёрта Йорген начал вспоминать только сейчас?

Она посмотрела на него.

— Потому что печать слабеет.

Никто не шевельнулся.

Йорген стоял так неподвижно, что сам мог бы сойти за каменное изваяние. Только в пустых глазницах едва заметно тлел тот красный отсвет, который в последнее время появлялся у него всякий раз, когда речь заходила слишком близко к прошлому.

Лира продолжала:

— Пока печать была сильна, память оставалась запертой. Не утраченной, а удержанной. Вшитой в клятву, в кость, в тех, кто пережил запечатывание. Но по мере ослабления контура эта память начала возвращаться. Не потому, что Йорген сам захотел вспомнить. А потому, что структура больше не может удерживать забвение как часть защиты.

— То есть чем больше он вспоминает... — начал я.

— Тем слабее становится печать, — закончила Лира.

Эти слова упали в комнату, как камень в колодец.

Мара первой выругалась — тихо, страшно и очень искренне.

Бранн ударил кулаком по столу так, что лампа дрогнула.

А я почувствовал не страх даже, а почти физическое отвращение к устройству мира, в котором такая вещь вообще могла быть придумана. Запечатать угрозу не просто силой, не просто камнем, не просто кровью, а человеческой памятью. Сделать так, чтобы сохранение тайны было не этикой, а механизмом. Чтобы забвение служило замком, а вспоминание — ключом.

— Это безумие, — сказал я.

— Да, — тихо ответила Лира. — Но очень старое и очень продуманное.

Йорген наконец заговорил.

— Значит, я сам её разрушаю, — произнёс он, и в его голосе не было ни жалобы, ни злости. Только такая тяжёлая ясность, что у меня сжалось горло.

— Не ты, — резко сказал я. — Не смей даже начинать в эту сторону.

Он перевёл взгляд на меня.

— Командир, если память во мне — часть печати, а память возвращается, значит...

— Значит, кто-то уже начал этот процесс раньше нас, — перебила Лира. — Кто-то искал дверь. Кто-то крал карты. Кто-то пробирался к нижнему контуру. Это не Йорген виноват в том, что печать слабеет. Он — следствие. Симптом. Последний звонок, если хочешь.

— Замечательно, — мрачно сказала Мара. — Значит, раньше у нас была просто проблема, а теперь у нас проблема, которая становится слабее всякий раз, когда мы узнаём о ней больше.

— По сути, да, — ответила Лира.

— Ненавижу древнюю магию.

— Это взаимно, — сухо сказала Лира.

Я прошёлся по комнате, пытаясь думать не как человек, которого загнали в ловушку собственными открытиями, а как тот, кто всё ещё должен принимать решения.

— Что делает Седрик? — спросил я наконец.

— Формально — исследует, — ответил Бранн с таким презрением, будто это слово следовало ковать заново, чтобы оно звучало честнее. — На деле он уже смотрит на всё это как на найденный актив. Маги спорят о структуре контура, один инженер измеряет зазоры, второй пытался просчитать, как открыть саркофаг без разрушения боковых пластин.

Я резко остановился.

— То есть они собираются его открыть.

Лира подняла глаза.

— Да.

— И ты ничего не смогла сделать?

Вопрос прозвучал жёстче, чем я хотел. Я увидел, как она вздрогнула, и тут же почувствовал стыд. Но было поздно.

— Прости, — сказал я сразу. — Это не к тебе.

Она устало покачала головой.

— Смогла только одно: задержать. Сказать, что внешние контуры ещё нестабильны. Что нужно перепроверить узлы памяти. Что вскрытие без полного расчёта может дать ложную отдачу. Они прислушались... ненадолго. Но если Мельх не вмешается прямо сейчас, Седрик всё равно продолжит. Он слишком близко подошёл к тому, что считает своим будущим триумфом.

Йорген медленно поднял руку к груди, туда, где под костью, казалось, всё ещё отзывались древние руны.

— Я должен идти вниз.

— Нет, — одновременно сказали мы с Марой.

Он повернул голову ко мне.

— Ты сам понимаешь, что если там действительно центральный саркофаг, то я могу вспомнить больше. Возможно, достаточно, чтобы понять, как удержать остаток печати.

— Или достаточно, чтобы окончательно её сорвать, — резко возразила Лира.

— Тогда, может быть, сорвётся и правда, которую мы слишком долго не знали.

— Мне сейчас не нужна правда любой ценой! — впервые за весь разговор сорвался я. — Мне нужно, чтобы это место не выпустило наружу то, что должно было остаться внизу!

В комнате наступила тишина.

Йорген смотрел на меня долго, неподвижно. И в этом взгляде было что-то почти человечески печальное.

— А если уже поздно? — спросил он тихо.

Мне нечего было ответить.

Потому что именно этого я боялся больше всего.

Мельх спустился вниз сам ближе к полуночи.

Не знаю, что именно сказала ему Лира до того, как пришла ко мне, и какие формулировки использовала, чтобы заставить человека его склада нарушить привычную дистанцию и лично вмешаться в ход экспедиции. Возможно, дело было уже не только в нашей просьбе. Возможно, он и сам достаточно понял из архивных бумаг, чтобы осознать: речь идёт не о древней реликвии и не о споре двух хозяйствующих сторон, а о чём-то куда хуже.

Мы ждали.

Наверху. Как идиоты. Как хозяева, вытеснённые из собственного дома законом и печатями. Как гарнизон, которому запретили присутствовать при решении судьбы крепости.

Никогда ещё ожидание не было таким унизительным.

Мара дважды пыталась уйти вниз самостоятельно. Оба раза я останавливал её. Бранн сидел у стены, сжимая и разжимая пальцы так, словно мысленно ломал чьи-то шеи. Кранк не отпускал обычных язвительных замечаний и молчал с настолько мрачным видом, что это производило куда более тяжёлое впечатление, чем любой его острый язык. Фиска пришёл с какой-то книгой, открыл её и так и не перевернул ни одной страницы.

Йорген стоял отдельно от всех.

Слишком прямо. Слишком тихо. Словно прислушивался к чему-то, что мы не могли услышать.

Когда снизу донёсся глухой удар, я сразу поднял голову.

Потом второй.

Потом короткий металлический скрежет.

Все в комнате замерли.

— Это они? — спросила Мара.

— Да, — ответил Йорген раньше меня. — Снимают внешнюю фиксацию.

— Откуда ты знаешь?

Он даже не повернул головы.

— Потому что я это уже слышал.

Мне захотелось что-нибудь разбить.

Вместо этого я заставил себя стоять.

Ещё несколько минут тянулись так медленно, будто само время внизу начало запинаться о древний камень. Потом шаги на лестнице. Голоса. Чьи-то быстрые команды. И наконец дверь распахнулась.

Первым вошёл Мельх.

Лицо у него было серым.

Не бледным от усталости. Не раздражённым. Именно серым — как у человека, который только что увидел нечто, не укладывающееся ни в регламент, ни в здравый смысл, ни в его личную картину мира.

За ним поднялась Лира. Следом — Бранн. Потом двое магов компании. И, наконец, Седрик Вальд.

Он был спокоен.

Слишком спокоен.

И именно это напугало меня больше всего.

Я шагнул вперёд.

— Ну?

Никто не ответил сразу.

Мельх снял перчатку и провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него увиденное.

— Саркофаг открыт, — сказал он.

Моё сердце тяжело ударило в груди.

— И?

Лира посмотрела на меня так, будто сама до сих пор не до конца верит в то, что должна сказать.

— Он пуст.

Тишина после этих слов была почти осязаемой.

Я смотрел на неё и не понимал.

Вернее, понимал слишком много сразу, но ни одна мысль не хотела складываться в форму.

— Что значит — пуст? — медленно спросил я.

— То и значит, — тихо сказала она. — Крышка сдвинута. Внутри нет тела. Нет костей. Нет пепла. Нет останков. Только следы старого удерживающего ложа и остаточный контур.