Она наконец подняла на меня глаза, и в них было столько злости на саму себя, что я невольно отвёл взгляд.

— Он даже не обещал власть, Герхард. Только завершённость. Представляешь? Зная, что для меня это хуже любой власти.

— А ты?

— А я чуть не ответила.

Эти слова прозвучали страшнее признания.

Лира встала слишком резко, опрокинув стул.

— Вот что хуже всего, понимаешь? Не то, что он лжёт. Не то, что он зовёт. А то, что на одно мгновение тебе хочется проверить, может ли такая ложь быть правдой.

Я молчал.

Потому что сказать тут было почти нечего.

Кранка я застал в его норе. Не на золоте — рядом с ним. Он сидел на камне, вытянув шею, и впервые за всё время казался не самодовольным, не надменным, а каким-то странно неподвижным. Он даже не фыркнул, когда я вошёл.

— Ну? — спросил я.

Он медленно повернул ко мне голову.

— Он предложил мне тело.

Я замер.

— Что?

— Настоящее драконье тело, — сказал Кранк, и голос его стал таким тихим, каким я никогда прежде у него не слышал. — Не это переходное недоразумение, не «дракончика», не молодую, неудобную форму, которая ещё не соответствует внутреннему величию. А полную силу. Настоящий размер. Настоящий огонь. Настоящие крылья. Вес, от которого камень трескается под лапой. Голос, от которого дрожит не комната, а башни.

Он опустил голову.

— Он знал, куда ударить. Это даже немного оскорбительно своей точностью.

— И ты хочешь сказать, что не соблазнился?

Кранк посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— Я не сказал, что не соблазнился. Я сказал, что узнал ловушку. Это разные вещи.

Я выдохнул.

— И почему ты отказался?

Он расправил маленькие крылья и снова сложил их, уже привычным, высокомерным жестом.

— Потому что тело, подаренное мертвецом, редко оказывается тем, в котором удобно жить. И ещё потому, что если я когда-нибудь стану великим драконом, то предпочту вырасти в это сам, а не оказаться чьим-то удачным побочным эффектом.

На мгновение я даже почувствовал к нему что-то вроде уважения.

— Не вздумай об этом никому рассказывать, — сказал Кранк. — Мне нельзя терять образ.

— Я подумаю.

— Даже не думай.

Йоргена я нашёл там же, где и ожидал: у внутреннего спуска, в тени каменного свода, неподвижного, как статуя стража над собственной могилой.

Он не обернулся, когда я подошёл.

— Он уже говорил с тобой? — спросил я.

— Да.

— И что предложил?

Йорген долго молчал. Потом его пальцы чуть дрогнули на рукояти меча.

— Жизнь.

Это слово повисло между нами тяжелее, чем всё остальное.

— Как? — тихо спросил я.

— Он сказал, что может вернуть мне плоть. Дыхание. Тепло крови. Вес собственных шагов. Усталость. Боль. Сон. Всё, что было отнято смертью и не возвращено службой.

Я почувствовал, как сжались кулаки.

— И как это звучало?

Йорген медленно повернул ко мне череп.

— Убедительно.

Эта честность ударила больнее, чем любая бравада.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал я прежде, чем успел подумать, стоит ли говорить это вслух.

Он застыл.

Потом тихо ответил:

— Потому я и не отвечаю ему.

У меня перехватило горло, и я с неожиданной ясностью понял: держится он сейчас не на старой клятве, не на рунах и не на долге, а на странной, почти нелепой верности месту и людям, с которыми не должен был вообще встретиться во второй своей жизни.

— А мне, — сказал я через силу, — он тоже уже успел сказать своё.

Йорген выпрямился.

— Что именно?

Я усмехнулся без всякой радости.

— Возможность снова командовать армией.

Он молчал.

И, может быть, именно поэтому я продолжил:

— Не подземельем. Не десятком людей на внутреннем посту. Не потоком нервных новичков и бухгалтерской катастрофой с драконом в комплекте. Армией. Настоящей. С барабанами, флангами, знамёнами, рубежами и порядком, который подчиняется не случаю, а твоему слову.

Йорген не отвёл взгляда.

— И ты?

— И я на одно очень короткое мгновение вспомнил, как это звучит внутри. Вот что самое мерзкое.

Он медленно склонил голову.

— Значит, он бьёт не только по боли. Но и по утраченной форме человека.

Я усмехнулся уже горько.

— Да. Он говорит не «я дам тебе силу». Он говорит «я верну тебе то, чем ты должен был быть». А это куда опаснее.

Мы оба замолчали.

И именно в этой тишине до меня вдруг начало доходить главное.

Я прокрутил в памяти лица команды. Бранн — злой, но не поддавшийся. Лира — потрясённая, но всё ещё рассуждающая. Кранк — оскорблённо соблазнённый, однако достаточно самолюбивый, чтобы не взять подачку. Йорген — раненый в самое сердце, но удержавшийся. Я сам — раздражённый собственным откликом, но не сломленный.

Почему?

Почему он ещё никого из нас не взял?

Ответ пришёл не сразу. Но когда пришёл, оказался до обидного простым.

— Он не может заставить, — сказал я вслух.

Йорген повернулся ко мне.

— Что?

Я уже говорил быстрее, почти думая на ходу:

— Слышишь? Он не берёт волей. Не ломает напрямую. Он предлагает. Обещает. И ждёт согласия. Но там, где человек не верит обещанию, не впускает его в себя, не допускает хоть крошечной надежды, — там голос не закрепляется.

Йорген некоторое время молчал.

— То есть защита — в недоверии?

— Не совсем. В отказе верить, что он действительно может дать то, что обещает. Пока ты считаешь это ложью, соблазном, издёвкой или ценой, которую не собираешься платить, — он остаётся снаружи. Но если однажды кто-то поверит... не просто услышит, а поверит...

Я не договорил.

Потому что в этот самый момент у входа раздался шум.

Крик. Топот. Чей-то сорванный голос.

Мы рванули туда одновременно.

У складского перехода уже собрались Мара, Бранн и двое обходчиков. В центре стоял Тирк — тот самый гоблин-переговорщик, умный, осторожный и вечно насмешливый. Только сейчас в нём не осталось ни насмешки, ни осторожности.

Он дрожал.

Нет — не от страха.

От восторга.

Его глаза блестели слишком ярко, рот был растянут в безумной улыбке, а пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно он уже держал что-то невидимое.

— Назад, — резко сказала Мара, увидев меня. — Он странный.

— Это я заметил, — сказал я. — Тирк?

Он медленно повернул ко мне голову.

И я сразу понял.

Он уже ответил голосу.

— Хозяин-Герхард, — произнёс гоблин почти ласково, и в его тоне не осталось прежней хитрости. Только счастливая, сломанная убеждённость. — Он обещал, что мы больше не будем жить в щелях.

У меня внутри всё похолодело.

— Кто «он»?

Тирк распрямился, насколько вообще способен распрямиться гоблин, всю жизнь привыкший красться, а не стоять открыто.

— Король Пепла, — сказал он с благоговением. — Он сказал, что даст нам место. Настоящее место. Не объедки под чужими стенами. Не кости с кухонь. Не милость. Он сказал, что под землёй снова будет народ, который больше никто не назовёт вредителями.

Мара выругалась и шагнула вперёд, но я вскинул руку, останавливая её.

Потому что уже видел: поздно.

На лице Тирка не было сомнения. Ни страха, ни торга, ни привычной гибкости. Только страшная, сияющая вера существа, которое всю жизнь жило слишком низко, слишком голодно и слишком долго ждало хоть кого-то, кто скажет ему: «Ты достоин большего».

А потом гоблин улыбнулся ещё шире.

И в этой улыбке я впервые увидел не хитрость подземной мелочи, а начало чего-то гораздо хуже.

Потому что один из них уже принял предложение мёртвого короля.

Когда Тирк заговорил о «месте под землёй», я ещё надеялся, что мы имеем дело лишь с первым, самым жалким и опасным последствием чужого шёпота: с существом, которому пообещали слишком много, и которое теперь готово метаться по коридорам с новой верой в глазах. Это уже было плохо, но всё ещё укладывалось в рамки беды, которую можно локализовать — схватить, запереть, заставить замолчать раньше, чем он успеет заразить других.