Бранн ждал у старого колодца.

Я знал о нём, разумеется. Все знали. Круглая каменная шахта в заброшенном техническом закутке, давным-давно пересохшая, узкая, бесполезная, сверху закрытая решёткой и потому много лет считавшаяся лишь архитектурным пережитком тех времён, когда подземелье ещё пыталось быть самообеспеченным сооружением, а не коммерческой ловушкой с претензией на доходность.

— Если ты сейчас скажешь, что там тоже налоговая проблема, я уйду, — сказал я.

Бранн даже не хмыкнул.

— Загляни.

Я подошёл к краю, взял лампу и посмотрел вниз.

Сначала увидел только камень. Потом — влажный блеск на нижней кладке. Потом — чёрную пустоту сбоку, там, где стенка шахты была проломлена или намеренно раскрыта во что-то более глубокое.

— Это ещё что?

— Не колодец, — мрачно сказал Бранн. — Или не только колодец. Я простукивал кладку, думал укрепить верхнее кольцо, а с одной стороны звук оказался пустой. Мы расчистили мох и нашли боковой проход.

Ко мне подошла Лира, которую, видимо, уже успели позвать раньше.

— И оттуда тянет сыростью, — сказала она. — Не стоячей. Текущей.

Я медленно поднял глаза на них обоих.

— Вы хотите сказать?..

Бранн кивнул.

— Похоже, старый колодец выходит к подземной реке.

На этот раз я молчал дольше обычного.

Потому что в мире, где у нас одновременно есть нежить, осада, корпоративная экспедиция, гоблинская бюрократия и драконье водяное вымогательство, обнаружение тайного прохода к реке казалось уже не чудом, а просто очередной хозяйственной насмешкой судьбы.

И всё же впервые за весь день я почувствовал не раздражение.

Надежду.

***

Оборона становится настоящей не тогда, когда у тебя появляются стены, а тогда, когда впервые возникает соблазн использовать не силу, а обман.

До этого мы только затыкали бреши, считали воду, делили хлеб, спорили с гоблинами о форме приказа и пытались не дать миру развалиться быстрее, чем Фиска успевал его переписать в учётную книгу. Всё это было необходимо, но в сущности оставалось реакцией. Мы отвечали. Мы удерживали. Мы подбирали камни там, где уже пошла трещина.

А мне нужен был ход, после которого отвечать начнут они.

Старые тоннели дали такую возможность.

После находки прохода к подземной реке Йорген и Бранн ещё глубже залезли в старую внутреннюю структуру подземелья. То, что прежде казалось просто беспорядочным наслоением коридоров, хозяйственных ходов, складских лазов и забытых боковых шахт, постепенно начинало складываться в куда более ясную картину. Подземелье не просто перестраивали много раз. В какой-то момент его действительно проектировали как оборонительный узел: с обходными маршрутами, узостями, скрытыми связками, ложными тупиками и внутренними линиями движения, которые могли использоваться и для отступления, и для манёвра, и для локальных ловушек.

Правда, столетия жадности, переделок и бездарного хозяйствования успели похоронить большую часть этого замысла под складами, клетями, прибыльными маршрутами и архитектурными недоразумениями. Но кое-что всё ещё оставалось.

Когда Йорген принёс мне сводную схему, начерченную грубо, неровно, местами по памяти, местами по следам, я смотрел на неё так, будто впервые видел настоящее лицо собственного подземелья.

— Вот здесь, — сказал он, проводя костяным пальцем по карте, — старый военный обход к нижнему сектору. Сейчас часть завалена, но если расчистить середину и оставить видимые следы движения, он будет выглядеть как срочный манёвр отхода.

— Для кого? — спросила Мара, склонившаяся над столом.

— Для того, кто умеет читать крепость. Если противник решит, что мы пытаемся тихо перебрасывать силы или уводить людей через внутренний маршрут, он может рискнуть туда сунуться.

Я смотрел на линию на карте и чувствовал, как в голове начинает складываться не просто идея, а тот знакомый холодный порядок, который приходит перед настоящим решением. Слишком давно я не думал так, как думал сейчас. Не как управляющий, не как хозяин хаоса, не как человек, который спасает бухгалтерию от огня. А как командир, которому впервые за долгое время попалась местность, где можно не только защищаться, но и заставить врага поверить в выгодную тебе картину.

— Мы дадим им ложный маршрут, — сказал я.

Лира подняла глаза от своих заметок.

— Ложный — в каком смысле?

— В таком, что он будет выглядеть как наша слабость. Или как поспешно организованный тыловой проход. Следы факелов. Смазанные ботинками повороты. Брошенный ящик. Несколько перевязок у стены. Немного крови, если придётся. Всё, что говорит: сюда шли в спешке и не для вида.

Бранн хмыкнул.

— И куда он приведёт?

Я перевёл взгляд на карту.

— Сюда.

Это было старое помещение на боковом отводе, когда-то, по словам Йоргена, использовавшееся как узел задержки. Узкий вход. Неровный пол. Высокая верхняя ниша. Два боковых кармана, в которых могли спрятаться стрелки или люди с горючими смесями. И главное — возможность захлопнуть заднюю плиту, если противник зайдёт достаточно глубоко.

Мара медленно улыбнулась.

— Вот это уже звучит как жизнь.

— Для кого-то — наоборот, — сухо заметил Фиска.

— Ты опять портишь стиль.

— Я поддерживаю бухгалтерский реализм.

Я не обратил внимания.

План был хорош. Не идеален — в осаде идеального вообще не бывает, — но хорош. Слишком хорош, чтобы я ему сразу доверился.

Именно это чувство и заставило меня задержаться над картой дольше, чем хотелось всем остальным.

— Что? — спросила Лира.

— Слишком прямой соблазн, — ответил я. — Если я это вижу как красивую приманку, есть шанс, что и они увидят. Особенно если мёртвыми солдатами командует не тупой подъём, а кто-то, кто понимает строй и обход.

Йорген медленно кивнул.

— Да.

Мара фыркнула.

— Нельзя же теперь вообще ничего не делать только потому, что враг, возможно, не совсем идиот.

— Нельзя, — согласился я. — Но и считать его идиотом — тоже нельзя.

Тишина повисла на несколько секунд.

Потом я всё-таки сказал:

— Делаем.

Потому что в какой-то момент выбор всегда один: или ты рискуешь своим умом, или позволяешь врагу спокойно пользоваться своим.

Подготовка заняла почти весь день.

Ложный маршрут нужно было не просто открыть, а именно сыграть. Я велел расчистить два давно заброшенных перехода, но не полностью — так, чтобы оставались следы поспешной работы. В одном месте мы специально оставили обломок тележки. В другом — сорванную с петель дверцу. У третьего поворота Мара лично размазала по камню кровь после перевязки одного из раненых, заметив при этом, что никогда ещё не занималась сценографией с таким профессиональным удовлетворением.

Лира установила на выходе смеси: не смертельные сразу, а такие, что должны были дезориентировать, дать вспышку, дым, жар и выиграть нам несколько секунд на закрытие плиты и удар из боковых карманов. Бранн укрепил верхнюю нишу и проверил запорный механизм. Йорген выбрал позиции для людей и, что было особенно важно, расписал порядок отхода, если всё пойдёт плохо.

— Не «если», а «когда», — заметил Фиска, делая пометки на копии карты.

— Спасибо за бодрость, — сказал я.

— Я не бодрю. Я страхую ожидания.

Самое неприятное заключалось в другом: мы не знали, кто именно должен попасть в ловушку.

Нежить? Люди компании, если им удастся пролезть через внешний контур? Лазутчики предателя? Или кто-то ещё, кого мы пока даже не видели, но чьё присутствие уже ощущали в рисунке событий?

Я выставил наблюдение на трёх смежных участках и велел не дёргаться раньше времени. Это было труднее всего. У людей, запертых в осаде, возникает почти болезненная потребность увидеть результат своих усилий немедленно. Поставил ловушку — хочется, чтобы кто-то в неё тут же влетел. Иначе начинает казаться, будто ты зря таскал ящики, размазывал кровь и рисковал лучшими запасами алхимии.