Наверное, именно поэтому он ударил так сильно.

Он пришёл ко мне утром, когда я как раз пытался совместить в голове три несовместимые вещи: расходы на ремонт, поток новых посетителей и необходимость не открывать то, что явно очень хочет быть неоткрытым. Бранн постучал в косяк, вошёл без приглашения и сел напротив с той прямотой, которая у него заменяла вступление, вежливость и, временами, целый словарь.

— Я ухожу, — сказал он.

Я не сразу ответил.

За последние месяцы мне приходилось слышать разные неприятные фразы. Некоторые начинались с «сломалось». Некоторые — с «сгорело». Некоторые — с «пришли снова». Но именно эти два слова оказались отчего-то особенно тяжёлыми.

— Когда? — спросил я.

— Скоро.

— Это не срок.

— Значит, через несколько дней.

Он сказал это ровно, без вызова, без обиды напоказ, без той театральности, которой обычно прикрывают решение, принятое давно и с удовольствием. Нет, Бранн говорил как человек, который устал настолько основательно, что даже разочарование у него стало деловым.

Я откинулся на спинку стула.

— Причина?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был из категории лишних.

— Ты слишком много требуешь.

— Возможно.

— И слишком мало платишь.

— Это тоже возможно.

— Не «возможно», Герхард. Так и есть.

Он редко называл меня по имени в тех случаях, когда хотел смягчить разговор. Теперь он назвал меня по имени так, словно вбивал клин.

— Я чиню двери, подпорки, замки, пружины, телеги, ящики, крепежи, столы, петли, клетки, цепи, лебёдки, рукояти, полки, щиты, лестницы и всё остальное, что разваливается в твоём прекрасном заведении. Я работаю для ловушек, для охраны, для героев, для кухни, для крыс и, кажется, уже понемногу для самой породы камня. А получаю столько, сколько в приличном месте платят человеку за нормальный, одинарный труд, а не за ежедневную войну с чужим безумием.

Я молчал, потому что спорить было бы глупо.

Он был прав.

Не полностью — я и так платил ему больше, чем мог позволить себе в начале, и подземелье действительно ещё не стояло так прочно, чтобы разбрасываться серебром. Но в главном он был прав, а это хуже всего. Когда человек уходит не из каприза, не из обиды, не из чужих интриг, а потому, что справедливость у него на стороне, удерживать его обычными словами почти невозможно.

— Почему сейчас? — спросил я.

— Потому что у меня начали болеть руки ещё до рассвета. Потому что я просыпаюсь и уже знаю, что к вечеру кто-нибудь обязательно сломает то, что я чинил вчера. Потому что ты смотришь на любую целую вещь и видишь в ней задачу. Потому что если дело пойдёт так и дальше, я через год сам буду выглядеть как Йорген, только без его чувства юмора.

— У Йоргена нет чувства юмора.

— Тем более.

В обычный день я бы усмехнулся. Но не сейчас.

Бранн поднялся, словно уже сказал всё нужное.

И вот тогда я понял, что если позволю ему выйти сейчас, не предложив ничего, кроме очередного обещания «позже станет лучше», — он действительно уйдёт. А вместе с ним уйдёт не только мастер. Уйдёт человек, который держал в руках половину нашей надёжности. Подземелья не стоят на камне. Они стоят на тех, кто знает, как этот камень не дать рухнуть в самый неподходящий момент.

— Подожди, — сказал я.

Он остановился.

— Что?

Я помолчал.

Некоторые решения лучше принимаются быстро. Не потому, что они просты, а потому, что если дать себе время, начнёшь трусить и дробить здравую мысль на осторожные уступки, от которых не будет толку.

— Я не могу сейчас платить тебе столько, сколько ты заслуживаешь, — сказал я. — Но могу предложить не только зарплату.

Бранн медленно повернулся.

— Что именно?

— Долю.

Он не шевельнулся, но в комнате словно стало тише.

— Долю в чём?

— В подземелье.

Теперь он уже посмотрел на меня иначе. Не мягче. Но внимательнее. Как кузнец смотрит на металл, который вдруг повёл себя не так, как ожидалось.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Ты хочешь сделать меня совладельцем этого каменного кошмара?

— Я хочу сделать тебя человеком, которому выгодно не просто чинить это место, а строить его вместе со мной.

Он ничего не сказал.

Поэтому я продолжил:

— Зарплата останется. Не огромная, но честная. Кроме этого — доля с прибыли. Официальная. Через Фиску, с записями, учётом и без фокусов. И ещё — мастерская.

— У меня и так есть угол.

— Не угол. Помещение. Твоё. С инструментами, с местом под заготовки, с верстаком, который не надо освобождать каждый раз, когда кому-то понадобилось хранить в нём капусту, цепи или часть скелета.

— Это был один раз, — автоматически сказал Бранн.

— И именно поэтому я до сих пор помню.

Он медленно сел обратно.

— Доля, — повторил он.

Слово явно не давало ему покоя. Для Бранна деньги были понятны. Работа — тем более. Но доля означала другое. Не плату за часы. Не награду за усилие. Место. Корень. Право считать всё это не временной повинностью, а своим.

— Какая доля? — спросил он наконец.

— Небольшая.

— Насколько небольшая?

— Настолько, чтобы ты не заподозрил меня в помешательстве, но достаточно, чтобы остаться.

— Очень туманно.

— Значит, обсудим с Фиской в цифрах.

Он фыркнул.

— Если я дожил до момента, когда ты сам зовёшь бухгалтера делить будущее, значит, подземелье действительно изменило тебя к худшему.

— Или к лучшему.

— Это одно и то же, если смотреть долго.

Он сидел, глядя в сторону, словно пытался услышать решение не в словах, а в чём-то под ними. Я не торопил. Есть люди, которых нельзя дожимать. Чем сильнее давишь, тем упрямее они становятся, даже если уже почти согласны.

Наконец Бранн спросил:

— Мастерская где?

— Найдём.

— Нет. Не найдём. Сразу договоримся. Мне нужно отдельное помещение. Не проходное. Не рядом с кухней. Не возле склада с маслом. И не там, где Кранк решит, что красиво лежащий меч — это часть декора.

— Справедливо.

— И ещё одно.

— Говори.

— Отдельное помещение для оружия.

Я поднял бровь.

— Именно для оружия?

— Да.

— Почему не хранить всё вместе?

Он посмотрел на меня с таким утомлённым терпением, будто я спросил, почему хлеб не складывают в угольный ящик.

— Потому что рабочее железо, заготовки, инструменты и оружие — это не одно и то же. Потому что оружие требует сухости, порядка, учёта и нормальной стойки. Потому что если ты хочешь, чтобы в твоём подземелье были не только тупые мечи приезжих, но и что-то стоящее, ему нужен дом.

— «Дом» для оружия звучит тревожно.

— А «подземелье с сертификатами» — нет?

Тут уже спорить было трудно.

— Хорошо, — сказал я. — Отдельное помещение для оружия.

Он кивнул.

— Тогда я остаюсь.

Фраза прозвучала просто, без пафоса. Но я почувствовал почти физическое облегчение — не радость, именно облегчение, то тяжёлое оседание в груди, которое бывает, когда с тебя снимают угрозу, уже ставшую привычной.

— Только, — добавил Бранн, — если это всё окажется очередным «потом», я всё равно уйду.

— Не окажется.

— И доля должна быть настоящей.

— Будет.

— И мастерская — тоже.

— Бранн.

— Что?

— Ты уже согласился. Не порть момент.

Он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

Помещение под мастерскую мы искали два дня.

В подземелье, как и в любом старом хозяйстве, всегда есть комнаты, которые на бумаге существуют, а в реальности заняты мусором, загадочной сыростью, чьими-то прежними планами или вещами, назначение которых уже никто не может вспомнить, но выбросить страшно. Мы осмотрели три бывших кладовых, одну неудачную нишу, старую сторожевую комнату без нормальной вентиляции и помещение, которое Торм почему-то считал пригодным под кузню, хотя там невозможно было развернуться с ведром, не говоря уже о молоте.