— Похож.

— Плохо?

— Если это совпадение — нет. Если нет — ещё хуже.

Йорген шагнул ближе. В пустых глазницах, конечно, ничего не отражалось, но всё его молчание вдруг стало каким-то слишком внимательным.

— Я это видел, — сказал он наконец.

Мы все повернулись к нему.

— Где?

Он помедлил.

— Давно.

— Йорген.

— Я не тяну время, командир. Просто… — он осёкся и сухо добавил: — В некоторых воспоминаниях трудно копаться, когда у тебя нет мозгов.

Это была попытка шутки, и именно потому она прозвучала тревожно.

Мы пошли дальше.

Следы старой битвы начинались постепенно, а потом вдруг оказывались повсюду. Здесь не было целых тел — время, сырость и прежние обитатели подземелья давно сделали своё дело. Но оставалось достаточно, чтобы картина собиралась сама. Вмятины на стенах. Чёрные пятна, въевшиеся в камень так глубоко, что их не смогли съесть годы. Куча обломков в углу, слишком похожая на место последней свалки щитов. Треснувший шлем. Отбитая рукоять. Полоса на полу, как будто когда-то сюда уронили что-то тяжёлое и потом тащили, не успев поднять.

Факел дрогнул в моей руке, когда я увидел в кладке длинную косую царапину.

Не от меча.

Слишком глубокая. Слишком ровная.

— Это чем же надо было ударить? — тихо спросила Мара.

Я не ответил сразу.

Потому что сам уже смотрел на то, что лежало рядом.

Обломок оружия.

Точнее, то, что от него осталось. Кусок тёмного металла, не похожего на обычную сталь. Слишком плотный блеск под ржавчиной. Слишком странный изгиб. Не меч, не топор, не копьё в привычном смысле. Скорее часть клинка или боевого наконечника, выкованного под иной хват, иную силу, иную манеру боя. На кромке ещё сохранилась насечка, напоминавшая зубцы или руны, но не вполне.

Я поднял обломок.

Он оказался тяжелее, чем должен был.

— Необычное оружие, — сказал Фиска за моей спиной с той сухой деловитостью, которой некоторые люди комментируют конец света, если у него есть инвентарный номер.

— Вижу.

— Ценное?

— Опасное.

— Это не исключает ценности.

— В твоём мире — никогда.

Я поднёс кусок ближе к свету. На тёмной поверхности мелькнул слабый отлив, почти синий, почти мёртвый. Не нравилось мне это железо. Слишком тихое. Бывают предметы, которые просто стары. А бывают такие, в которых старость сидит как заснувшая злоба.

Йорген отступил на шаг.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Это ложь.

— Я скелет, командир. Мне нечем нервничать.

— Однако ты нервничаешь.

— Нет. Я лишь… — он помолчал. — Испытываю повышенное отсутствие покоя.

Мара коротко усмехнулась, но без веселья.

— Красиво сказано.

— Я стараюсь поддерживать достоинство даже в распаде, — буркнул Йорген.

Мы двинулись дальше, медленнее, внимательнее. Проход расширился, потом резко свернул, и за поворотом открылся короткий, почти целый коридор, будто вырубленный уже позже, чтобы соединить старую часть с новой. Здесь на полу лежало больше обломков, и теперь картина стала ещё хуже.

Это была не просто стычка.

Это был бой на удержание.

На одной стене сохранились следы ударов, сгрудившихся в одной точке — как будто здесь кто-то стоял, прикрывая проход, пока на него давили спереди. Внизу валялись остатки древка, кольца от кольчуги, разломанная застёжка с тем же костяным знаком. Чуть дальше — вбитый в щель между камнями короткий крюк, на котором когда-то, видимо, держалась цепь или щитовая перегородка.

И всё это вело к двери.

Она стояла в конце коридора так, будто и была его настоящей целью, а весь остальной проход — только предисловие. Высокая, каменная, обитая тёмным металлом, с утопленными полосами крепежа и следами старой герметизации по швам. Не просто закрытая. Запечатанная.

Я остановился в трёх шагах от неё.

Мара подняла факел выше.

— Вот это уже мне не нравится, — сказала она.

— Мне тоже.

На двери не было замочной скважины в привычном смысле. Только круглая пластина в центре, покрытая коркой времени, и по краям — выцветшие углубления, где когда-то, возможно, были знаки, печати или вбитые пластины.

Я провёл ладонью по металлу, не касаясь вплотную.

Холодный.

Слишком холодный для сухого закрытого коридора.

— Её заперли изнутри или снаружи? — спросил Фиска.

— Если бы я знал, мне было бы значительно спокойнее.

Йорген вдруг сказал:

— Я помню это место.

Тихо.

Совсем тихо, но так, что мы все сразу замолчали.

Я повернулся к нему.

Он стоял неподвижно, и всё же в его неподвижности появилось нечто тяжёлое — как если бы сам воздух вокруг старого скелета вспоминал раньше него.

— Говори.

— Я здесь был, — сказал он. — Или рядом. Перед… — Он запнулся. — Перед концом.

— Каким концом?

— Моим, если быть точным.

Мара медленно опустила факел.

— Ты раньше этого не говорил.

— Я многого раньше не говорил. У меня, знаете ли, не было подходящего повода.

— Сейчас он появился.

Йорген посмотрел на дверь.

— Здесь держали что-то, — произнёс он. — Или кого-то. Потом пытались не выпустить. Потом — не впустить. А потом всё смешалось.

— Очень полезное уточнение, — сказал я. — Не хочешь ли вспомнить ещё что-нибудь конкретное?

— Хочу, — ответил он. — Но это не так просто. Память без плоти — дрянная штука. Остаётся не последовательность, а обломки. Звук. Приказ. Запах железа. Кто-то кричит. Коридор. Этот знак. И ощущение, что дверь нельзя открывать ни при каких обстоятельствах.

Фиска кашлянул.

— Это, безусловно, важная историческая информация. Но с хозяйственной точки зрения…

— Даже не начинай, — сказал я.

— Я лишь хотел отметить, что запечатанные двери статистически редко скрывают что-то полезное для бюджета.

— Спасибо.

Я снова осмотрел дверь. По нижнему краю тянулась тёмная линия — не плесень, не обычная грязь. Что-то древнее, въевшееся в камень и металл. Следы спешной заделки. Поверхность вокруг центральной пластины была местами оплавлена или опалена, словно когда-то её пытались укрепить огнём, магией или тем и другим сразу.

— Отходим, — сказал я.

— Совсем? — спросила Мара.

— На пару шагов. Я хочу проверить, не сработает ли что-нибудь от прикосновения.

— Мудро, — заметил Йорген. — Особенно если учесть, что я начинаю очень активно не нервничать.

Мы отошли.

Я взял длинный крюк, который прихватил ещё у входа в проход, и осторожно коснулся им центральной пластины.

Ничего.

Толкнул чуть сильнее.

Ничего.

Постучал по металлу.

Звук вышел низкий, глухой, такой, будто за дверью не маленькая камера, а глубокая пустота или толстый слой камня.

Я уже собирался объявить предварительный осмотр оконченным и вернуться с инструментами, когда Йорген резко поднял голову.

— Тихо, — сказал он.

Мы замерли.

Коридор застыл вместе с нами. Даже пламя факела словно притихло. Я слышал только собственное дыхание, сухой шорох пыли где-то под ногой и далёкий, почти воображаемый скрип старого камня.

Потом это повторилось.

С той стороны двери.

Глухо.

Размеренно.

Три удара.

Будто кто-то стучал изнутри.

***

После двери, из-за которой стучали, подземелье как будто изменило дыхание.

Ничего не произошло сразу. Камни не дрогнули, факелы не погасли, из щелей не полез туман, а наутро крысы по-прежнему требовали еду с тем же бесстыдством, с каким делают это все существа, пережившие ночь. Но с того дня в каждой работе появился второй слой — невидимый, тяжёлый, настороженный. Мы чинили, считали, принимали посетителей, выдавали карты и спорили о ценах, а где-то под всем этим, в старой кладке, за запечатанной дверью, оставался чужой глухой ритм, как память о пульсе давно похороненного зверя.

На этом фоне уход Бранна казался бедой почти обыденной.