— А платить когда начнёте? — спросил Грим без всякой злобы, просто по справедливости.

— Когда появятся деньги.

— Я так и думал, — вздохнул он.

— Но теперь, по крайней мере, будет ясно, за что именно мы их должны.

— Очень утешает, — заметил Торм.

— Иногда честность — единственное, что можно выдать немедленно.

— Её в суп не положишь, — проворчал повар.

Это было верно.

Люди начали расходиться.

Бранн унёс свою упрощённую форму отчёта так осторожно, будто это была ловушка, способная сработать прямо в руках. Мара забрала список ключей. Грим мрачно пересчитывал в уме полки, которые теперь придётся действительно разбирать. Йорген остановился у двери и ещё раз напомнил, что его череп по-прежнему требует аккуратного юридического обращения. Кранк заявил, что титул хранителя ценностей звучит достойно, но нуждается в добавлении слова «главный». Я пообещал подумать, чем несколько улучшил его вечер.

Остались только я и Фиска.

Гоблин закрыл книгу и потер переносицу.

— Это было почти похоже на управление.

— Спасибо.

— Не спешите радоваться. Настоящее управление начинается, когда план сталкивается с кухней.

— Почему с кухней?

Фиска посмотрел в сторону коридора, где уже начинал тянуться запах варёных овощей и дыма.

— Потому что кухня — это место, где сходятся огонь, голод, нехватка продуктов, усталые руки и люди, которые считают, что знают лучше. В любом хозяйстве именно там прячется первая катастрофа.

Я хотел ответить, что ты, Фиска, слишком мрачен даже для бухгалтера, но не успел.

Из коридора донёсся вопль.

Не крик ссоры. Не ругань. Именно вопль — короткий, высокий и очень деловой, как это бывает, когда человек сначала видит пожар, а уже потом начинает подбирать слова.

За ним сразу последовал грохот, звон посуды и хриплый голос Торма:

— Воды! Не масло, идиот, воду! Я сказал — воду!

Фиска медленно закрыл глаза.

— Вот, — сказал он устало. — Началось.

Мы выбежали в коридор.

Из кухни валил дым. Не трагический, не чёрный ещё, но уже густой, горячий и уверенный в себе. Он шёл из-под двери и расползался по потолку с хозяйской неспешностью существа, которое прекрасно знает: в старом подземелье у огня всегда много перспектив.

Бранн был уже там. Он держал в одной руке ведро, в другой — Торма за шиворот, не давая тому броситься обратно к печи. Торм отбивался ложкой и кричал, что если сейчас всё сгорит, то ужин придётся выдавать сырым.

Из кухни выскочил Добр, кашляя и прижимая к груди мешок лука, как спасённого родственника.

Следом — Мара с мокрой тряпкой на голове.

Кранк стоял в стороне и возбуждённо подпрыгивал.

— Мне можно помочь огнём? — спросил он.

— Нет! — рявкнули мы сразу вчетвером.

Он обиженно сел.

Я распахнул дверь.

Пожар был пока небольшой, но очень старательный. Загорелась полка над печью, с неё пламя уже перекинулось на висящие травы, а оттуда собиралось пойти дальше, в ту уютную часть кухни, где дерево, жир и многолетняя неосторожность обычно ждут своего часа.

— Цепочка с водой! — крикнул я. — Бранн, убери всех лишних! Торм, если хочешь спасти ужин — делай, что говорят! Мара, открывай заслонку! Фиска, записывать будешь потом!

— Я уже запомнил! — отозвался он из дыма.

Это, надо признать, был неплохой конец первого рабочего дня.

У нас наконец появился план.

И сразу после этого загорелась кухня.

Пожар на кухне потушили быстрее, чем мои надежды на спокойное управление, но не настолько быстро, чтобы это можно было назвать хорошим знаком.

Сгорела полка, часть сушёных трав, старое полотенце, чья-то рукавица и, по словам Торма, «лучший лук из приличной партии». Последнюю потерю он оплакивал так, словно речь шла не об овощах, а о близких родственниках, с которыми его связывали годы совместной работы и тонкое понимание супов. В остальном всё закончилось удачно: никто не погиб, Кранку не дали «помочь огнём», а Бранн проявил поразительную для орка деликатность, ограничившись тем, что выломал горящую стойку и выбросил её в коридор, вместо того чтобы заодно снести всю кухню как очаг системной опасности.

На следующее утро подземелье пахло мокрой золой, сыростью и трудовой неизбежностью.

Я встал раньше всех — по старой привычке, оставшейся ещё со службы. В армии рассвет принадлежит тем, кто хочет первым успеть либо к работе, либо к неприятностям. В подземелье солнца не было, но правило почему-то действовало и здесь. Воздух на верхнем уровне стоял холодный, гулкий. Где-то в трубах шептала вода, стены медленно отдавали ночную влагу, а факел у лестницы трещал так, словно сам не понимал, горит он или жалуется.

На столе у меня лежали три списка.

Первый назывался: «Что необходимо починить срочно».

Второй: «Что можно починить из того, что уже сломано, не покупая нового».

Третий: «Что мы будем делать, если не сможем починить первые два списка».

Последний был самым полезным.

Война приучает человека к простой истине: лучшее снаряжение бывает редко, хорошее — не всегда, а чаще всего приходится работать тем, что осталось после вчерашнего пожара, чужой ошибки и неудачного ливня. Если научиться выживать на плохих досках, ржавых скобах и верёвке, которой в мирной жизни связывали бы капусту, то потом любое снабжение начинает казаться роскошью.

У нас не было денег.

Зато имелись:

старые балки, ещё не сгнившие до конца;

ржавое железо, годное после очистки;

верёвки разной степени сомнительности;

ящики, доски, петли, цепи и корзина гвоздей, в которой целых гвоздей было меньше, чем философских причин не доверять этому хозяйству;

орк с молотом;

гоблины с руками;

крысы с любопытством;

дракончик с огнём, который в равной мере мог помогать и портить;

а также я — человек, которому уже приходилось строить переправу из телег, чинить укрепления дверями и выдавать солдатам за инженерную мысль то, что на самом деле было хорошо организованной паникой.

Когда все собрались, я развернул план работ на столе в тренировочном зале.

План был не очень красив. На хорошую бумагу денег не нашлось, поэтому я чертил на обороте старой ведомости, где под списком зарплат и недостач теперь проходили линии коридоров, вентиляционных шахт и опорных стен. В каком-то смысле это даже символично: старые долги буквально служили основанием для новых решений.

— Начинаем с трёх вещей, — сказал я. — Вентиляция, проходы и первая рабочая ловушка. Если мы не сможем дышать, ходить и хотя бы контролируемо пугать посетителей, всё остальное бессмысленно.

— А вход? — спросила Мара.

— Вход мы укрепим после осмотра.

— Он выглядит так, будто ему не нравится слово «после», — заметила она.

— Я знаю.

— Тогда почему не сначала?

— Потому что если сейчас мы бросимся на всё сразу, то к вечеру устанем, поругаемся и отремонтируем только половину какой-нибудь не той стены.

Бранн одобрительно кивнул. Орк уважал подход, в котором люди сначала признают слабость своих сил, а уже потом начинают махать инструментом.

— Вентиляция — на мне, Маре и крысах, — продолжил я. — Бранн, ты берёшь людей и укрепляешь главный коридор. Добр, Сив — со мной, будем переделывать маятниковую ловушку. Фиска, нужен учёт материалов.

— Я уже завёл ведомость, — сказал он.

— Конечно завёл.

— В трёх экземплярах.

— Почему в трёх?

— Один для склада. Один для ремонта. Один на случай, если первый промокнет, а второй кто-нибудь случайно сожрёт.

Он говорил это совершенно серьёзно, и никто даже не улыбнулся. Видимо, подобная предосторожность уже опиралась на исторический опыт.

Кранк поднял лапу.

— А я?

Я посмотрел на дракончика.

Он сидел на ящике и, как всегда, старался выглядеть больше, важнее и древнее, чем был на самом деле. Получалось не без успеха: обиженное достоинство вообще очень увеличивает любое существо в глазах окружающих.