— Что? — спросил я, не отрывая взгляда от дыма.

— Я думаю, — прошептал он с глубокой бухгалтерской скорбью, — это не просто проклятие.

— А что?

Фиска сглотнул.

— Это, кажется, официальное напоминание о задолженности.

Дым сгустился ещё сильнее. По воздуху пошли бледные знаки — цифры, символы, фрагменты старых печатей. Они кружились над сундуком, как очень деловые духи, которых оторвали от многолетней работы.

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ, — произнесло оно в третий раз, и теперь я с ужасом услышал в этом голосе интонацию, знакомую мне по канцеляриям, налоговым палатам и армейским проверкам. — НЕУПЛАТА НЕ ОСВОБОЖДАЕТ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ. ПРОСРОЧКА ПОДЛЕЖИТ ВЗЫСКАНИЮ. НАСЛЕДНИК ПРИЗНАЁТСЯ СТОРОНОЙ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА.

У меня под лопатками неприятно похолодело.

— Фиска, — сказал я очень тихо. — Скажи мне, что это не относится ко мне лично.

Гоблин не ответил сразу. Он лихорадочно листал книгу, потом вторую, потом полез за третьей, которую, как выяснилось, всё это время держал под плащом.

— Относится, — произнёс он наконец с тем видом, с каким лекарь сообщает пациенту, что жар — это ещё не самая большая его беда. — Но, возможно, не полностью.

— Что значит «не полностью»?

— Возможно, сначала к подземелью. Потом к вам. Либо одновременно. Формулировка может быть шире, чем хотелось бы.

Дымное напоминание медленно повернулось к остальным.

— ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ОБЯЗАНЫ СОДЕЙСТВОВАТЬ ВЗЫСКАНИЮ.

— Нет уж, — сказал Бранн и впервые за всё время не предложил использовать топор. — Это ваши человеческие дела. Я тут по найму.

Йорген поднял палец вместе с черепом.

— Прошу отметить, что мои требования о компенсации имеют отдельную правовую природу и не должны смешиваться с общими обязательствами.

— Запишу, — хрипло отозвался Фиска, уже открывая новую страницу.

Я смотрел на дым, на старый сундук, на работников, столпившихся в кладовой, и на список в своей руке, где ещё утром значились протечки, двери и освещение.

Теперь к ним добавилось кое-что новое.

Не просто старые долги.

Проклятие, которое само о них напоминало.

***

К полудню я успел сделать три важных вывода.

Во-первых, любое подземелье — даже самое запущенное, бедное и неудачно унаследованное — всё равно умудряется скрывать от владельца больше, чем показывать.

Во-вторых, старые долги обладают неприятным свойством оживать в самый неподходящий момент и делать это с голосом, от которого у любого честного человека возникает желание немедленно составить завещание.

И в-третьих, если с утра в хозяйстве вдруг становится тихо, значит, где-то уже едет чиновник.

Последняя мысль пришла ко мне не как озарение, а как опыт. В армии тишина перед приездом проверяющего наступала особенная: разговоры делались короче, виноватые лица — честнее, а те, кто вчера клялся, что всё под контролем, внезапно вспоминали о срочных делах на другом конце лагеря. Здесь тишина была другой, подземельной. Она ползла по коридорам не сверху вниз, а из входа вглубь, словно прохлада перед дождём. Даже цепи у стен перестали звякать без причины, а крысы-разведчики, обычно шнырявшие по щелям с деловитостью мелких контрабандистов, вдруг попрятались и наблюдали уже не изнутри стен, а как будто сквозь них.

Я в это время пытался понять, можно ли считать официальным напоминанием о долге то серое дымное недоразумение, которое утром вылетело из сундука и трижды потребовало вернуть обязательства, пеню и, кажется, уважение к старым печатям. Фиска настаивал, что пока не будет полного изучения документов, паниковать рано. По тону его голоса было понятно: сам он начал паниковать ещё на слове «печать», но как профессионал считал необходимым соблюдать правильную последовательность.

Мы сидели в бывшем кабинете управляющего.

На столе лежали бумаги из сундука: свитки, ведомости, долговые акты, письма, расписки, какие-то книги, прошитые шнурами, и один очень тонкий, очень старый лист, на котором ровным и безжалостным почерком было выведено, что дом Кессель обязуется выплатить некую сумму по соглашению с «нижним владельцем» в обмен на предоставление исключительного права пользования подземным объектом. Подпись была неразборчивой. Печать — чёрной. Само выражение «нижний владелец» мне не нравилось уже тем, что не предполагало ничего хорошего.

Фиска раскладывал бумаги стопками.

Одна стопка называлась «налоги».

Вторая — «спорные обязательства».

Третья — «опасно читать без свидетелей».

Четвёртая была помечена так: «возможно, проклято, но красиво написано».

— Я хочу понять, — сказал я, потирая переносицу, — это всё вообще можно выплатить?

— Теоретически — да, — ответил Фиска.

— А практически?

— Практически для этого нужно либо много денег, либо чудо, либо чрезвычайно глупый родственник с наследством.

— У меня нет ни первого, ни второго, ни третьего.

— Тогда будем работать с тем, что имеется.

— И что у нас имеется?

Фиска посмотрел в книгу, потом на стол, потом в сторону двери, будто там могла внезапно появиться дополнительная статья доходов.

— У нас есть подземелье, персонал, крысы, несколько неисправных ловушек, один маленький дракон, право хозяйственного пользования и право быть обязанными.

— Последнее я уже заметил.

Фиска кивнул. Для него обязанность, по-видимому, была не трагедией, а климатом.

В этот момент снаружи донёсся звон.

Не колокол, потому что язык у колокола давно исчез, и не удар металла о металл. Скорее короткий, сухой, уверенный звук хорошего дорожного молоточка по камню. Затем раздалось фырканье лошади, чей-то голос, и почти сразу за этим — такой отчётливый кашель, каким люди обычно обозначают не слабость здоровья, а присутствие должности.

Фиска замер.

— Это кто-то официальный, — сказал он.

— Почему ты так решил?

— Потому что никто неофициальный не кашляет с таким чувством превосходства.

Мы вышли к входу.

Во дворе перед аркой стояла лёгкая дорожная повозка. Не роскошная, но добротная, из тех, что создаются для людей, уверенных в праве приезжать туда, где их не ждут. На борту был нарисован знак Гильдии героев: меч, положенный на раскрытую книгу, а над ними — маленькая корона, подчёркивавшая, что бумага здесь не менее опасна, чем сталь.

Лошадь при повозке была серая, коротконогая, с терпеливой мордой существа, давно примирившегося с тем, что возит только чиновников и потому часто стоит рядом с неприятностями.

Из повозки выбирался господин.

— Вот зараза… — только и вырвалось у меня

Высокий, сухой, очень прямой, он носил серый дорожный плащ с чёрной подкладкой, тёмный камзол, перчатки и шляпу с узкими полями. Всё на нём выглядело так, будто подчинялось правилам: складки плаща, пряжки на сапогах, перчатки, выражение лица и даже трость. Трость была не для опоры, а для указания ошибок на местности.

Лицо у него было длинное, чисто выбритое, с тонким носом и тем внимательным, несколько печальным взглядом людей, которые слишком часто сталкиваются с чужой глупостью и уже перестали удивляться, но пока ещё не перестали учитывать.

За ним стоял молодой помощник с папкой, чернильницей, рулоном бечёвки, двумя линейками и таким видом, словно его с детства учили записывать катастрофы разборчивым почерком.

Господин снял перчатку, вытянул из внутреннего кармана сложенный документ, развернул его и произнёс:

— Инспектор Гильдии героев второго ранга, Луциус Мельх. Прибыл для проверки объекта подземного хозяйства «Чёрный Клык» в связи с просрочкой лицензии, отсутствием отчётности, жалобами со стороны зарегистрированных групп и уведомлением о смене управляющего.

Он говорил ясно, сухо и без пауз, будто каждая фраза была уже не раз произнесена перед людьми, у которых после неё начинались неприятности.