— Здесь пахнет так, будто кто-то давно умер и с тех пор не определился, доволен ли результатом.

— Прекрасное описание, — сказал я. — Почему сюда никто не ходит?

Фиска прижал книги крепче.

— Потому что отсюда возвращаются неохотно.

— То есть всё-таки возвращаются?

— Иногда.

— И что рассказывают?

— Смотря кто. Один говорил, что видел двери, которых нет на плане. Другой утверждал, что там кто-то считает вслух. Третий вернулся без памяти, но с новым плащом.

— И это всех смутило?

— Плащ был женский, — пояснил Бранн.

Это действительно добавляло истории беспокойства.

Я поднял фонарь выше. Свет съёжился в темноте, словно сам не был уверен, что ему сюда стоит соваться.

— Сегодня вниз не идём, — сказал я. — Сначала разберём верхние уровни, укрепим свет, проверим проходы и только потом спустимся.

Бранн хмыкнул с таким видом, будто предпочёл бы как раз наоборот: сначала спуститься, там чем-нибудь стукнуть, а уже потом думать про освещение.

Я записал: «Нижний уровень — закрыт, фактическое состояние неизвестно, доступ ограничить до отдельной проверки».

Пока мы осматривали подземелье, за нами тянулась вереница работников: гоблины с ящиками инструментов, Торм с грязным полотенцем на плече, Мара со связкой ключей, крысы-разведчики, которые появлялись и исчезали так быстро, что их присутствие ощущалось скорее как шорох мысли. Они находили щели, проверяли закоулки, вынюхивали старые ходы и возвращались с видом людей, которым есть что сказать, но они подождут, пока остальные дозреют до необходимости слушать.

Один раз номер четыре принесла пуговицу.

Во второй раз — ржавый гвоздь.

В третий — кусок пергамента с надписью «не открывать».

— Откуда это? — спросил я.

Фиска взглянул и побледнел чуть заметнее обычного.

— Похоже, со старого сундука.

— Какого ещё сундука?

— Который стоит в кладовой рядом со складом. Он отмечен в ведомости как «неучтённый предмет повышенной спорности».

— Что значит «повышенной спорности»?

— Прежний бухгалтер настаивал, что его надо открыть. Прежний управляющий — что не надо. Потом они поссорились, составили два взаимно исключающих акта и оба исчезли из архива.

— Сундук с тех пор не открывали?

— Нет, — сказал Фиска и почему-то понизил голос. — Его пытались перенести, но он начал стонать.

— Сундук?

— Да.

— Это было до или после того, как вы решили его не трогать?

— Практически одновременно.

Кладовая оказалась маленькой комнатой без окон, заваленной хламом по самые косяки. Внутри было душно, сыро и пахло таким количеством старой древесины, ткани и чужих решений, что я сразу почувствовал: всё ценное отсюда давно вынесли, а всё опасное аккуратно оставили до лучших времён.

Сундук стоял у дальней стены, под обвалившейся полкой. Он был низкий, широкий, окованный железом, покрытый трещинами и слоем пыли такой толщины, что на крышке можно было бы составить отдельную карту местности. Железные полосы почернели, замок заржавел, а на передней стенке едва читались остатки выцветшей краски: круг, перечёркнутый тремя косыми линиями.

— И это никто не открывал? — спросил я.

— Никто из тех, кто потом захотел об этом рассказывать, — ответил Фиска.

Бранн уже присел рядом и постучал по крышке костяшками пальцев. Сундук ответил глухо, как старый зуб.

— Дерево крепкое, — заметил орк. — Можно топором.

— Нет, — сказал я.

— Почему все лучшие решения ты запрещаешь сразу?

— Потому что после твоих лучших решений мне придётся объяснять, почему у нас ещё и проклятие по всему этажу.

— Ты говоришь так, будто это редкость.

— Я только второй день здесь, но уже начинаю подозревать, что редкость — как раз отсутствие проклятий.

Мара подошла ближе, но так, чтобы между ней и сундуком оставалось не меньше двух шагов.

— Его, кажется, опечатывали.

— Чем? — спросил я.

— Бумагой, воском и, судя по словам прежнего управляющего, благоразумием.

Фиска вынул из кармана список.

— В документах указано, что содержимое сундука может относиться к старым имущественным обязательствам дома Кессель.

— Это можно было сообщить раньше, — заметил я.

— Тогда бы вы нервничали с утра.

— А сейчас?

— Сейчас уже после обеда, и это немного приличнее.

Я присел у сундука. Замок был мёртв, но не настолько, чтобы не укусить пальцы ржавым языком. Петли держались. Дерево, напротив, выглядело упрямым, как старая судебная тяжба.

— Вскрывать будем без топора, — сказал я. — Добр, Сив, найдите ломик, крючья и что-нибудь, чем можно поднять крышку на расстоянии. Фиска, подготовь бумагу. Если это имущество — опишем. Если документы — рассортируем. Если очередная неприятность — хотя бы зафиксируем её официально.

— Это утешает, — пробормотал Торм.

Пока несли инструменты, вокруг сундука собралась почти вся смена. Даже Кранк пришёл, заявив, что как хранитель сокровищ обязан присутствовать при вскрытии потенциальной ценности. Он устроился на перевёрнутой бочке и смотрел с тем благородным аппетитом, который маленькие драконы обычно испытывают ко всему, что может блеснуть, загореться или кого-нибудь расстроить.

Йорген тоже явился и встал у двери, прижимая к боку щит и собственный череп.

— Если это касается имущества, — сообщил он, — я хочу быть свидетелем.

— Почему?

— Потому что прошлый раз без свидетелей мой череп превратили в письменную принадлежность.

Это было трудно оспорить.

Добр принёс ломик, Сив — клещи, Мара — длинный шест, на который по моей просьбе прикрепили крюк. Бранн всем этим пренебрёг и остался при топоре с видом человека, вынужденного наблюдать за тем, как другие пытаются открыть дверь чайной ложкой, хотя у него в руках есть достойное решение.

— Начинаем, — сказал я.

Мы сбили остатки печати, поддели ржавый замок, расшатали железную скобу. Всё это сопровождалось таким количеством скрипа, что в какой-то момент показалось: сундук не открывают, а будят. Крышка поддалась не сразу. Когда наконец между ней и краем ящика образовалась щель, оттуда дохнуло холодом — сухим, старым и бумажным, как из давно забытой могилы делопроизводства.

— Отойдите, — сказал я.

Все послушались, кроме Бранна. Он просто шагнул чуть вбок, видимо считая это достаточной уступкой осторожности.

Крышку подняли крюком.

Внутри не было золота. Не было оружия, драгоценностей, тайных карт, редких зелий или хотя бы приличной бутылки вина, которую так любят прятать покойные владельцы в плохих романах.

Внутри лежали бумаги.

Свёртки, перевязанные почерневшими лентами. Книги. Потрескавшиеся тетради. Пачки писем. Сверху — небольшой ларец без замка, а под ним — плоский каменный диск, исписанный по краю очень мелкими знаками.

На секунду стало тихо.

Потом из сундука вылетело проклятие.

Иначе я это назвать не могу.

Сначала воздух над бумагами задрожал, будто над горячим металлом. Потом из глубины ящика поднялся серый дымок, тонкий, как чернильная линия. Он закрутился, сгустился и вытянулся вверх. У него не было лица — только намёк на него, подобие рта и два провала там, где должно быть всё остальное. Дым держался в форме из чистого упрямства и старой обиды.

Когда он заговорил, голос прозвучал не громко, но так, что каждый услышал его отдельно, словно слова произнесли прямо у самого уха:

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ.

Кранк подпрыгнул на бочке и съехал с неё хвостом вперёд. Торм перекрестился половником. Мара выронила ключи. Добр присел, Сив машинально выставил перед собой ломик, а Бранн, к моему искреннему восхищению, лишь крепче взялся за топор и с интересом наклонил голову, будто перед ним наконец показали достойную проблему.

Дымное лицо повернулось ко мне.

— ВЕРНИТЕ ДОЛГ, — повторило оно уже отчётливее. — СРОК ИСТЁК. ПЕНИ НАЧИСЛЕНЫ. ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ПОДТВЕРЖДЕНЫ ПЕЧАТЬЮ.

Я почувствовал, как рядом тихо застонал Фиска.