— Несколько недель.

— И всё ещё не ушли к соседям, где дешевле.

— У соседей слишком много обещают. У вас — слишком много скрывают. Это делает выбор интереснее.

Я сел на бочку напротив.

— Где вы были ночью, сир Эдрен?

— Гулял.

— По где?

— По верхнему двору. Потом спал.

— Кто-нибудь видел?

— Возможно. Я не собирал свидетельские показания на случай будущего допроса.

— Зря.

Он убрал клинок в ножны.

— Я под подозрением?

— Сегодня все под подозрением.

— Даже вы?

— Особенно я.

Это его, кажется, позабавило.

— Тогда позвольте совет, — сказал он. — Когда кто-то оставляет на месте диверсии слишком явный знак, он либо невероятно глуп, либо хочет, чтобы вы смотрели не туда.

— А вы из тех, кто любит давать советы бесплатно?

— Только те, которые потом вспоминают с пользой.

Слишком гладкий. Слишком собранный. Но прямых улик против него у меня не было.

Пока.

V

Хуже всего был Йорген.

Потому что подозревать скелета, который уже один раз воевал неизвестно за кого, частично теряет память, периодически вспоминает старые военные механизмы раньше, чем мы успеваем их понять, и при этом сам не всегда знает, что именно в нём проснётся в следующий момент, — это не паранойя. Это здравый смысл, доведённый до мрачной логики.

Я нашёл его у старого рубежа.

Он стоял, положив ладонь на камень, словно пытался услышать через него то, что давно замолчало.

— Ты тоже пришёл спросить, не предаю ли я тебя по привычке? — спросил он, не оборачиваясь.

— Плохо, что ты угадал.

— Я долго служил рядом с людьми. Учишься распознавать шаги, когда за спиной сомнение.

Я подошёл ближе.

— Йорген. Мне нужен честный ответ.

— Тогда задавай честный вопрос.

— Ты мог это сделать и не помнить?

Он медленно повернул ко мне череп.

Пустые глазницы иногда смотрели страшнее живых глаз, именно потому, что в них нечему было лгать привычным человеческим способом.

— Да, — сказал он.

Я не ожидал, что он ответит так сразу.

— Да? — переспросил я.

— Да. Если во мне осталось что-то от старых команд, от старой службы, от старых путей… если есть места, где память идёт впереди воли… тогда теоретически я мог выйти ночью, пройти туда, где когда-то был нужен, что-то сделать и вернуться, не удержав этого в сознании.

— И ты говоришь это так спокойно?

— А что мне делать? Паниковать? У меня для этого уже недостаточно лица.

Я выдохнул.

— Ты помнишь ночь?

— Частями. Стоял на посту. Потом провал. Потом как будто был у воды. Или мне это уже внушил страх, потому что в костях до сих пор сыро.

У воды.

Я сразу вспомнил слова Тирка.

— Ты был у старого водостока? — спросил я.

— Не знаю.

— Или кто-то хочет, чтобы ты так думал.

— Это тоже возможно, командир.

Он опустил руку.

— Запри меня, если хочешь.

— Что?

— До выяснения. Это разумно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если ты не виноват, я сам себе отрежу надёжнейшего бойца в момент, когда внутри уже кто-то ходит. А если виноват, но не помнишь, то мне нужен не пленник, а правда.

Йорген чуть склонил голову.

— Иногда ты бываешь лучше, чем позволяет твоё управление.

— Не привыкай.

VI

Старый водосток мы нашли к вечеру.

Вернее, нашли его след. Сам проход скрывался за западной кладкой, ниже уровня, куда обычно спускались только гоблины, ремонтники или совсем уж любопытные идиоты. Когда-то через него, видимо, сбрасывали лишнюю воду из верхних цистерн и отводили поток в естественную трещину ниже скалы. Потом часть системы заилилась, часть обрушилась, и ход перестали учитывать как полноценный путь.

Что, конечно, было ошибкой.

Потому что забытые ходы — любимая форма мести любой старой архитектуры.

Мы с Марой, Бранном и Йоргеном спустились туда с лампами. Воздух был влажный, холодный, пах тиной, камнем и тем особым затхлым запустением, которое появляется там, где вода давно ушла, но память о ней осталась в стенах. Узкий канал тянулся вдоль основания старой кладки, местами сужаясь так, что Бранн шёл боком, а Кранка вообще пришлось оставить наверху, о чём он сообщил всем с большим количеством оскорблённого достоинства.

Следы были.

Не явные, но достаточные.

Стертая грязь на камне.

Свежий задир на решётке.

Верёвочное волокно на выступе.

Остаток воска на стене.

И ещё — отпечаток сапога в мягком иле, уже полурасплывшийся, но слишком ровный для гоблина и слишком аккуратный для случайного бродяги.

— Вот и вход, — сказала Мара.

Йорген провёл пальцами по кромке старой решётки.

— Её снимали и ставили обратно.

— Изнутри или снаружи? — спросил я.

— И так, и так. Работали не впервые.

Это значило, что диверсант не просто нашёл лаз.

Он им пользовался.

Регулярно.

Меня это разозлило сильнее, чем сама диверсия. Все мои попытки превратить это место в работающий, опасный, но управляемый организм внезапно выглядели смешно на фоне простой истины: у нас под ногами оставался старый ход, по которому любой настойчивый шпион мог гулять, как по собственной прихожей.

— Закрыть, — сказал Бранн.

— Пока нет, — ответил я. — Сначала посмотрим, куда ведёт.

Ход выводил в заброшенную сервисную камеру под архивным крылом.

Именно туда.

Не к кухне. Не к складам. Не к жилым комнатам.

К архиву.

Я остановился первым.

Очень медленно поднял лампу.

Дверь была прикрыта.

Не заперта.

Внутри царил тот особый порядок, который сразу выглядит неправильным для человека, знающего хаос своей комнаты до последнего листа. Бумаги не валялись. Шкафы не были распахнуты. Ничего очевидно не разбросано. Но один ящик стоял чуть неровно. На столе оставалась тонкая полоска пыли там, где недавно лежал свернутый документ.

Фиска, которого мы немедленно вызвали, влетел внутрь, увидел ящик и побледнел так заметно, что даже я почувствовал укол вины раньше, чем он заговорил.

— Нет, — сказал он.

Подошёл.

Рывком открыл.

Замер.

— Нет.

— Что пропало? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Он медленно повернулся.

— Карта нижних уровней.

У меня внутри всё опустилось.

Не полная, к счастью. Не все наши новые пометки. Но достаточно подробная старая совмещённая схема с моими правками по западному контуру, отметками закрытых секций, примерными привязками к древнему оборонительному слою и несколькими указаниями, которые в чужих руках превращались не в бумагу, а в оружие.

— Когда ты видел её в последний раз? — спросил я.

— Вчера днём. Я убирал сюда планы после сверки расходных путей.

— Кто знал, где она?

Фиска закрыл глаза.

— Слишком многие. Ты. Я. Лира могла видеть. Бранн — если заходил. Йорген — если смотрел через плечо. И любой, кто достаточно долго наблюдал за архивом.

Мара выругалась.

Йорген стоял молча.

А я смотрел на пустое место на столе и очень ясно понимал: до этой минуты у нас ещё был шанс считать диверсию пробой. Разведкой. Давлением. Теперь всё изменилось.

Теперь у шпиона была карта.

И кто бы ни стоял за ним — Седрик, его люди или кто-то из тех, кого мы ещё даже не подозревали, — он больше не действовал вслепую.

После кражи карты подземелье стало напоминать человека, который пытается вести себя как обычно, хотя уже знает, что у него пропал нож, открыта задняя дверь и кто-то чужой успел посмотреть, где он спит.

Снаружи всё ещё работало.

Новички всё ещё платили за короткий страх. Опытные герои всё ещё спорили о праве на глубокие маршруты. Бранн всё ещё ругался на металл, Мара — на людей, Кранк — на недооценённость его таланта, а Фиска — на любую форму экономической реальности. Но теперь за каждым привычным действием стояла новая неприятная мысль: у кого-то есть карта нижних уровней, старый водосток как вход и, вероятно, достаточно наглости, чтобы снова прийти.