Поэтому, когда Лира заявила, что у неё есть решение хотя бы одной нашей проблемы, я был готов либо ухватиться за него, либо запретить немедленно — в зависимости от степени безумия.

Как выяснилось, оба варианта были уместны.

Я нашёл её в лаборатории, если это слово можно было применить к бывшей кладовой, заставленной пузырьками, котелками, сушёными связками трав, ступками, фильтрами, тряпками, стеклом и тем количеством подозрительных осадков, при виде которых любой разумный человек начинает дышать осторожнее. В воздухе пахло горечью, чем-то металлическим и ещё чем-то, напоминавшим дождь по камню.

Лира стояла над длинным столом и медленно переливала густую серо-синюю жидкость в маленькие тёмные флаконы.

— Если ты сейчас скажешь «у меня хорошая новость», я тебе не поверю, — сказал я с порога.

— И правильно, — ответила она. — Это не хорошая новость. Это полезная.

— Уже тревожно.

Она протянула мне один из флаконов.

Жидкость внутри отливала тусклым серебром, будто кто-то растворил в ней лунный свет и дурное решение.

— Зелье временного усиления зрения в темноте, — сказала Лира. — Для героев, обходчиков, охраны и всех, кому надо видеть внизу не только собственные сожаления.

Я повертел флакон.

— Ты хочешь, чтобы мы продавали людям возможность смотреть в темноту?

— Я хочу, чтобы наши люди перестали зависеть от каждого второго факела. А если продавать — тем лучше.

— И в чём подвох?

Она слишком быстро ответила:

— Побочный эффект умеренный.

— Лира.

— Очень умеренный.

— Лира.

Она вздохнула.

— Ладно. Временное искажение восприятия лиц и мягких тканей.

Я опустил флакон.

— Переведи на человеческий.

— Выпивший некоторое время видит всех окружающих в виде скелетов.

Я молча посмотрел на неё.

— Всех?

— Да.

— Без исключений?

— Практически.

— «Практически» меня сейчас особенно не радует.

Лира пожала плечами.

— На функциональность зрения это почти не влияет. Напротив, контуры становятся даже чётче. Кости, суставы, линии движения — всё читается отлично.

— А то, что охранник, выпив зелье, посмотрит на меня и увидит ходячий труп, тебя не смущает?

— Ты и без того действуешь на людей примерно так же, только медленнее.

— Спасибо.

Она забрала у меня флакон.

— Эффект держится недолго. От четверти часа до часа, в зависимости от дозы. Паника у испытуемых была умеренной.

— У испытуемых?

— Я тестировала на трёх добровольцах.

— Добровольцах?

— На Кранке, одном носильщике и на том парне, который всё равно думал, что уже проклят.

— И как?

— Кранк был в восторге. Сказал, что наконец-то видит людей в их внутренней убедительности. Носильщик блевал. Третий решил, что теперь лучше понимает философию смерти.

— А ты?

— Я увидела, что формула рабочая.

Это было именно в её духе.

Я хотел отказать сразу.

Правда хотел.

Но в последние дни у нас слишком многое зависело от обзора, скрытых проходов и способности замечать внизу то, что не освещено как следует. Если коротко: идея была скверной, а польза — реальной. А самые опасные решения в моей жизни почему-то всегда выглядели именно так.

— Только для внутреннего применения, — сказал я.

— Пока да.

— Малые дозы.

— Разумно.

— И при мне.

— Неразумно, но допустимо.

Первое испытание провели тем же вечером.

Участвовали я, Мара, Йорген и двое обходчиков. Кранк явился сам, потому что слово «зелье» он воспринимал как приглашение, особенно если оно могло закончиться странностями. Фиска категорически отказался пить что-либо, чей эффект описывался фразой «лица временно исчезают, но это не мешает работе».

— У меня и без того тяжёлые отношения с реальностью, — сообщил он. — Не хочу добавлять туда алхимию.

Мы спустились на средний уровень, в неосвещённый учебный коридор, где можно было не тревожить посетителей и при этом проверить, даёт ли зелье хоть что-то, кроме новых причин для жалоб.

Лира раздала флаконы.

— Пить сразу, не залпом, — сказала она. — Если почувствуете холод в зубах, это нормально. Если услышите звон, это тоже нормально. Если начнёте видеть слишком много, скажите мне.

— Что значит «слишком много»? — спросил я.

— Узнаешь.

Я выпил.

На вкус это было так, будто кто-то настоял дождевую воду на полыни, железе и плохом сне. По зубам действительно прошёл холод, потом что-то кольнуло за глазами, и на пару секунд мне показалось, что коридор отодвинулся чуть дальше, чем был.

Потом зрение перестроилось.

Темнота не исчезла.

Но изменилась.

Она стала прозрачнее, тоньше, как ткань, сквозь которую можно различать движение, выступы, кромки, швы кладки и даже неглубокие царапины на камне. Коридор проступил удивительно ясно. Я видел трещины в стене, ступени, старые крепления, движения пыли в воздухе.

А потом повернулся к Маре.

И увидел скелет.

Очень узнаваемый, очень недовольный, очень чётко стоящий в её позе скелет.

Я замер.

— О, — сказал я.

Рядом Кранк восторженно захохотал.

— Прекрасно! — заявил он. — Вы все наконец выглядите честно!

— Ты сам тоже, — сказала Мара голосом человека, который пытается говорить спокойно, хотя только что обнаружил, что у коллег внезапно исчезли лица.

— Я всегда был внутренне выразителен.

Один из обходчиков тихо сел прямо на пол.

— Боги, — прошептал он. — У Йоргена ничего не изменилось.

Мы все посмотрели на Йоргена.

Это, надо признать, был самый неловкий момент за весь эксперимент. Потому что да, у Йоргена не изменилось ровным счётом ничего. Он стоял как стоял: кости, ремни, клинок, обычное своё мрачное достоинство.

— Я чувствую себя исключённым из нового опыта, — сказал он.

— Тебе, кажется, единственному сейчас комфортно, — ответил я.

— Впервые за долгое время визуальная реальность совпала с моим самовосприятием окружающих.

Лира, к счастью, уже переключилась на практическую сторону.

— Идите, — сказала она. — Смотрите по углам. Ищите слабые швы, скрытые ниши, следы движения. Не зацикливайтесь на лицах. Их всё равно нет.

Это было проще сказать, чем сделать, но эффект действительно оказался полезным. В темноте мы видели гораздо лучше. Коридоры читались чётче, неровности камня сразу бросались в глаза, скрытые штифты и зазоры проявлялись особенно ясно. Даже Мара, которая первые минуты грозилась придушить Лиру и потом, возможно, меня, вскоре признала:

— Работает.

— Я это и говорила, — ответила Лира.

— Это не отменяет того, что я сейчас разговариваю с коллективом очень уверенных в себе мертвецов.

— Технически ты всегда этим занималась.

Мы прошли два коридора, проверили старый поворот к водостоку, нашли одну плохо заметную щель в кладке и два следа недавнего трения на боковой створке. Всё шло почти слишком успешно, пока я не заметил кое-что странное.

В дальнем проходе, у лестницы к служебной части, стоял человек.

Вернее, фигура работника в нашем коротком рабочем плаще.

Он держал связку чего-то на поясе, будто нёс инструмент, и смотрел в нашу сторону.

Как скелет.

Ничего удивительного, казалось бы, с учётом действия зелья.

Но было одно «но».

Когда он отступил на шаг, движение вышло неправильным. Слишком ровным. Слишком тихим. Не как у живого человека, у которого всегда есть лишняя мягкость, вес, дыхание, непроизвольная задержка.

А потом он повернул голову, и я понял, что вижу не искажение.

Под плащом действительно было нечто костяное.

— Стоять, — сказал я.

Фигура дёрнулась и почти сразу ушла в боковой коридор.

— За ним! — крикнула Мара.

Мы рванули следом.

Это было крайне странное преследование: я бежал по тёмному коридору, видя впереди силуэт скелета в рабочем плаще, и не мог понять, помогает ли мне зелье разоблачить нежить или просто доводит до нервного срыва особенно убедительным способом.