Опытных героев у нас осталось немного. Кто-то погиб раньше. Кто-то исчез на нижних уровнях ещё до полной осады. Кто-то, возможно, до сих пор был жив в самых неподходящих местах и в самых неподходящих состояниях. Те, кто остался, не были легендарными бойцами из дешёвых баллад. Они были уставшими, раздражёнными, подчас жадными, временами трусливыми и уж точно не склонными молча принимать моё командование как нечто само собой разумеющееся.

И всё же именно они стали тем слоем, который заполнил опасную пустоту между моими людьми и настоящим строем.

Я поставил их на ключевые участки не из романтики, а по необходимости.

Охотница Ивель держала верхнюю галерею над складским перекрёстком. Она стреляла хорошо, но не безошибочно, и сама первая это признавала. Когда на втором часу дежурства один мертвец неожиданно прикрылся обломком щита и её болт ушёл в стену, Ивель выругалась так зло и так живо, что два новичка рядом с ней едва не прыснули — и именно это, как ни странно, помогло снять напряжение. Она не делала вид, что безупречна. Просто заряжала следующий болт и говорила:

— Если кто-нибудь ещё раз решит, что мертвец с щитом — это не моё направление, пусть попробует сам.

У северного учебного контура стоял Рем, тот самый ветеран с перевязанной рукой, который сначала пытался выбить с меня доплату за оборону. Теперь он спорил уже не о деньгах, а о том, сколько людей можно держать в первой линии, чтобы не загнать их раньше времени. Он спорил громко, упрямо, иногда на грани ссоры, но спорил по делу. Дважды мы с ним едва не перешли на взаимные оскорбления, и оба раза оказывалось, что разногласие не о власти, а о том, какую именно ошибку мы готовы допустить: слишком рано отвести людей или слишком поздно.

— Если ты поставишь сюда троих, — говорил он, ткнув пальцем в карту, — им некуда будет отступать, когда щиты сомкнутся.

— А если поставлю двоих, — отвечал я, — они проломят проход быстрее, чем мы успеем подтянуть подмену.

— Тогда нужна ступень отхода.

— Нужна. Покажи, где.

И он показывал.

Иногда не то. Иногда лучше, чем я. Иногда так, что Йорген, молчавший рядом, чуть заметно кивал.

Это была странная, неровная работа общего ума. Не слаженность идеального отряда — у нас её не было. Но уже и не хаос случайных людей, каждый из которых держится только за свою шкуру.

На правом секторе герои держались хуже.

Двое копейщиков, которым я поручил узкий складской поворот, в первом же столкновении едва не сорвали весь порядок. Один слишком рано подался вперёд, увидев, как мертвец пошатнулся после удара Бранна, и полез добивать — так, как полез бы на обычном рейде, когда противника надо сбить ради лута, а не удержать линию ради времени. Второй попытался прикрыть его, в результате оба раскрылись, и если бы Мара не успела рвануться сбоку, вытаскивая их буквально за ремни, мы бы получили пролом в секторе из-за обычной жадной ошибки живого бойца, который на миг забыл, что теперь сражается не за трофей, а за людей за спиной.

Позже я нашёл их у стены, злых, пристыженных и уже готовых к выговору.

— Хотите, чтобы я орал? — спросил я.

Они молчали.

— Хорошо. Я и не собирался. Просто запомните. Если в следующий раз кто-то из вас увидит «удачный момент добить» и побежит за ним, я сам поставлю вас грузить мешки с песком до конца осады. Мы не добычу делим. Мы держим коридор.

Один из них, молодой ещё, с лицом, слишком честным для хорошего вранья, хрипло ответил:

— Понял.

— Не понял, — сказал я. — Запомнишь — тогда поговорим.

И, к моему удивлению, запомнили.

Новички же оказались полезнее, чем я боялся.

Не в бою, разумеется. В бою большинство из них были бы не помощью, а быстро портящимися доказательствами моего дурного планирования. Но именно потому, что я не стал делать из них нелепую ополчёнческую легенду, они неожиданно нашли своё место. Их собрали в отдельные рабочие связки: носить припасы, таскать воду от старого колодца, где мы уже начали осторожно осваивать доступ к подземной реке, подавать камни и доски на баррикады, передавать записки по внутренним безопасным ходам, держать лампы, заменять мокрую ткань на перевязках, помогать Лире переносить её опасные смеси так, чтобы не ронять их и не задавать лишних вопросов.

Один рыжий мальчишка, которого я раньше запомнил только потому, что он в первый день перепутал тренировочную ловушку с декоративной, теперь бегал по внутреннему контуру с таким серьёзным лицом, словно ему поручили не мешки, а судьбу королевства.

— Осторожнее с ящиком! — крикнула на него Лира, когда он едва не задел плечом угол.

— Да я осторожно! — возмутился он.

— У меня в этом ящике не сухари, а причина, по которой у тебя может не остаться бровей!

После чего он понёс ящик с такой почтительностью, будто внутри лежал личный гнев богов, расфасованный по бутылкам.

Другие помогали Бранну. Сначала плохо. Потом терпимо. Потом один из них догадался заранее сортировать металлический лом по форме, и кузнец впервые за всю осаду не выругался на чужую бесполезность, а только буркнул:

— Вот. Уже похоже на голову, а не на украшение шеи.

Для Бранна это было почти официальным признанием заслуг.

Но главное происходило не в отдельных репликах, а в том, как люди постепенно переставали делиться на «настоящих бойцов» и «тех, кто просто застрял». Каждый делал то, что мог. Кто-то держал копьё. Кто-то молоток. Кто-то список. Кто-то ведро. Кто-то собственный страх, чтобы не заразить им остальных.

И именно поэтому, когда нежить снова ударила по жилому коридору, мы встретили её уже не как растерянная толпа, а как пусть кривой, спорящий, ошибающийся, но всё же единый гарнизон.

Удар пришёлся ближе к вечеру.

Я в этот момент был у внутреннего перехода к складам, проверяя, как идёт перенос воды, когда услышал сигнал Ивель с галереи — три быстрых удара по металлу, пауза, ещё два. Мы ввели эту связку лишь утром, и уже одно то, что она сработала чётко, вызвало у меня почти нелепое чувство гордости.

— Контакт! — донёсся сверху её голос. — Много! С щитами! Идут по низу!

Я бросился к сектору ещё до того, как закончилась фраза.

Нежить снова шла строем, но на этот раз осторожнее. Они учились. Уже не ломились на первый доступный коридор, а проверяли давление сразу на нескольких точках, заставляя нас угадывать, где настоящий нажим, а где попытка растянуть оборону. Передний ряд прикрывался щитами. Задние работали копьями. Один мертвец нёс на спине что-то вроде связки старых крюков — видимо, чтобы стаскивать баррикады.

— Вот это мне совсем не нравится, — выдохнула Мара.

— Поздновато предъявлять вкусовые претензии, — ответил я.

Первый обмен ударами был грязным.

Не красивым. Не героическим. Именно правильным для тесного коридора.

Бранн бил не по телам, а по опорам щитов. Ивель сверху искала не центр массы, а тех, кто подавал сигналы. Рем на соседнем участке вовремя снял двух людей с передней линии, когда увидел, что они начинают терять ритм. Один из копейщиков, вчера чуть не погубивший сектор, теперь не полез вперёд, а, наоборот, шагнул назад по команде, закрывая товарища. Мара дважды ушла в короткий фланговый выпад и оба раза вернулась вовремя, не пытаясь превратить удачный удар в самоубийственную доблесть.

Они ошибались, конечно.

Ивель один раз промахнулась и попала в наш собственный щит. Один герой запаниковал, когда на него прямо в лицо уставился мертвец с обгоревшей половиной черепа, и отшатнулся раньше времени. Новички, подававшие мешки с песком, едва не уронили целую стопку там, где проход должен был оставаться свободным для отхода. Даже Йорген на миг задержался, словно увидел в одном из мертвецов слишком знакомый старый шлем.

Но никто не сломался один.

Вот что было важно.

Каждую ошибку подхватывал другой. Каждый страх кто-то прикрывал. Каждый срыв не становился концом сектора, потому что рядом стояли ещё двое, трое, пятеро — такие же несовершенные, такие же злые, такие же уставшие, но уже понимающие, что держатся не по отдельности, а в сцепке.