И именно поэтому мы выстояли первый нажим.

Когда щитовой ряд мёртвых упёрся в баррикаду, Бранн дал такой удар по боковой скобе, что половина конструкции рухнула не на нас, а им под ноги. На мгновение строй сбился. Этого оказалось достаточно. Ивель сверху сняла того, кто пытался подать сигнал на перестроение. Мара рванулась в образовавшуюся щель и ударила быстро, без лишней красоты, просто чтобы разорвать темп. Один из героев, тот самый молчаливый ветеран, подхватил её манёвр, но не полез дальше нужного. Йорген коротко крикнул:

— Не давить! Держать линию!

И, что удивительно, его послушали все. Даже те, кто ещё неделю назад считал бы подобный приказ проявлением трусости.

Нежить отошла. Не побежала. Именно отошла, снова прикрываясь и забирая тех, кого ещё можно было тащить.

— Сволочи учатся, — прошептал Рем, сплёвывая кровь.

— Мы тоже, — ответил я.

Это прозвучало лучше, чем я ожидал.

На короткое время даже показалось, будто мы начинаем успевать за их ритмом. Не выигрывать — для такого слова было рано. Но хотя бы понимать рисунок боя до того, как он окончательно превращается в катастрофу. Новички уже без лишних криков таскали новые доски. Гоблины, получив свои злосчастные письменные распоряжения, работали с таким деловым видом, словно осада наконец придала их жизни достойную юридическую форму. Лира разливала по бутылкам новую смесь, одновременно ругаясь на тех, кто держал факелы слишком близко. Кранк лично прилетел сообщить, что сокровищница по-прежнему под надёжной охраной и что он считает это стратегически недооценённым подвигом. Даже Фиска перестал говорить только языком дефицита и начал отдавать распоряжения тоном человека, который принял: раз уж мир рушится, его всё равно придётся описать по статьям.

И вот именно в этот момент, когда у нас впервые за всё время появилось опасное ощущение, будто порядок возможен, пришёл доклад с верхнего контура.

Посыльный был один из тех мальчишек-новичков, которых я старался держать подальше от прямого боя. Он влетел в коридор запыхавшийся, белый как мука и с совершенно круглыми глазами.

— Господин управляющий!

— Говори!

— Снаружи... не только у ворот!

У меня сразу неприятно сжалось внутри.

— Что значит — не только?

— Лаз! Верхний технический! Тот, что за старой котельной! Там шум, и... и люди уже внутри!

Несколько секунд никто не двигался.

Потому что все поняли смысл мгновенно.

Пока мы держали внутренние коридоры, компания или её люди нашли другой путь. Не штурм главного входа, не официальное «спасение» через парадные ворота, а обход. Тайный, быстрый, рассчитанный именно на то, что наше внимание будет приковано к нежити.

Два врага. Один бьёт в лоб. Другой входит с тыла.

— Сколько? — резко спросил я.

— Не знаю! Но видели свет и слышали голоса! Не наши!

Мара выругалась первой.

— Я же говорила, что они полезут не через главный вход.

— Я тоже говорил, — мрачно заметил Фиска. — Просто в менее воодушевляющей интонации.

— Сейчас не время.

Я уже разворачивался к лестнице.

— Йорген, держишь этот сектор. Бранн — с ним. Рем, не давать расползаться линии. Ивель — половину внимания наверх, половину на коридор. Мара со мной. Двое героев — на верхний технический. Лира, если они уже внутри, мне нужен дым в узких проходах и свет на развилках. Не жги всё подряд, если можешь.

— Если могу? — мрачно переспросила она. — Как оптимистично.

— Старайся в рамках пожарной сдержанности.

— Ненавижу, когда ты шутишь перед плохими новостями.

— Это не шутка. Это экономия нервов.

Мы рванули вверх так быстро, что один из гоблинов едва успел прижаться к стене со своим ящиком гвоздей. В верхнем техническом секторе всегда было тесно, душно и неудобно: трубы, старые каналы отвода жара, полуразобранные сервисные ходы, остатки кладки, которую прежние владельцы то ли собирались расширять, то ли, наоборот, спрятать. Идеальное место для тех, кто хочет проникнуть внутрь незаметно и не слишком заботится о том, что будет дальше.

Шум мы услышали ещё до поворота.

Не бой. Пока нет.

Приказные голоса. Металл по камню. Короткое, чужое: — Быстрее. Закрепить здесь.

Люди компании.

Внутри.

Я остановился на секунду у тёмной развилки, вслушиваясь. Мара рядом уже сжимала ножи так, будто они были продолжением злости, а не оружием. Двое героев позади дышали слишком часто, но, к чести их, не отступили.

— Они реально пролезли, — тихо сказала Мара.

— Да.

— Ну хоть кто-то сегодня уважает нашу архитектуру.

Я выглянул за угол.

В узком сервисном коридоре горели два закрытых фонаря. Трое вооружённых людей уже стояли внутри, четвёртый возился у спуска, видимо, помогая остальным подниматься по верёвке. На плащах — цвета компании. На движениях — не паника, а деловая сосредоточенность людей, которые идут не спасать, а занимать.

Их было пока немного.

Первый внешний отряд. Разведка или передовая группа.

Но они уже были внутри.

А значит, война окончательно перестала быть осадой только изнутри.

— Что делаем? — спросил один из героев едва слышно.

Я не сразу ответил.

Потому что в эту секунду ясно понял сразу две вещи.

Первая: если сейчас ударить быстро и тихо, есть шанс сбросить их обратно в лаз раньше, чем они закрепятся.

Вторая: даже если мы это сделаем, лаз уже найден. И то, что один внешний отряд проник внутрь, означает лишь начало, а не случайность.

Я медленно выдохнул и поднял руку, показывая готовность.

— Делаем так, — сказал я. — Первый ряд — по моему знаку. Живыми брать только если это не стоит нам прохода. Главное — не дать им развернуться.

Мара коротко усмехнулась.

— Вот это уже разговор.

Я смотрел на людей компании в нашем техническом ходе и чувствовал, как внутри поднимается знакомое холодное состояние, в котором вся злость вдруг становится полезной.

Потому что теперь всё было предельно просто.

Нежить шла снизу. Компания входила сверху. А между ними стояло моё подземелье.

И я больше не собирался никому делать вид, что это просто спор о собственности.

***

Если бы кто-нибудь в начале всей этой истории сказал мне, что однажды судьба подземелья будет зависеть от дварфа, который в первый месяц работы здесь больше всего хотел выбить к чертям главные ворота просто из принципа, я бы, вероятно, посоветовал этому человеку меньше пить и чаще думать.

Но война любит такие насмешки.

Именно Бранн в ту ночь стал между подземельем и проломом.

А ворота, которые он когда-то называл «переоценённым хламом для показухи», внезапно оказались тем самым местом, где окончательно проверяется, чего стоит не металл сам по себе, а человек, который его понял.

Главный проход был странной точкой в нашей обороне. Снаружи — компания, по-прежнему разыгрывающая спектакль с готовностью к спасению. Изнутри — опасность не меньшая: если внешний отряд сумеет закрепиться через технические лазы и открыть запоры, весь фронт у ворот окажется бессмысленным. Но именно поэтому главный проход нельзя было бросить. Он оставался символом, реальной преградой и последним аргументом в любой будущей попытке сказать, будто мы «добровольно допустили внешние силы для совместной стабилизации».

Я как раз возвращался с верхнего технического сектора после первой стычки с проникшей группой компании — короткой, злой и не до конца решённой, потому что двоих мы сбросили обратно, одного ранили, а ещё двое всё-таки успели уйти глубже в переплетение служебных ходов, — когда снизу пришёл новый сигнал.

Не тревога. Не обычный вызов на рубеж.

Ударный код Бранна.

Три тяжёлых удара по металлу с длинной паузой.

Он не любил тратить сигналы без причины. А этот означал только одно:

на ворота давят всерьёз.

Я рванул туда сразу, даже не дожидаясь полного доклада.

По дороге мне навстречу уже бежали люди. Кто-то — с мешками песка. Кто-то — с цепями. Кто-то — с охапкой старых щитов, будто надеялся в последний момент переделать историю кузнечным энтузиазмом.