Он оскалился. Не дружелюбно. Но и не враждебно. Скорее как тот, кто признаёт хорошее начало опасного разговора.

— Кто-то портил ловушки, — сказал я. — На нашем глубинном маршруте.

Тирк моргнул.

— И ты пришёл спросить гоблинов, потому что если что-то испорчено, все думают на гоблинов.

— Я пришёл спросить гоблинов, потому что гоблины знают, кто где ползает, даже если сами не ползают.

Он почесал ухо.

— Это уже уважительнее.

— Не привыкай.

Тирк пожал плечами.

— Мы не трогали твои ловушки. Нам от них вред, да. Но если маршрут закрывают, то и крошек меньше, шума меньше, мёртвых дураков меньше, металла меньше. Невыгодно.

Это было разумно.

Я не любил, когда подозреваемые сразу говорят разумные вещи.

— Кто тогда?

— Кто-то не наш. Пахло мылом.

— Что?

— Мылом, маслом и бумагой. Не подземельем. Не гоблином. Не героем после трёх дней пути. Кто-то чистый. Осторожный. Приходил снизу, не сверху.

Это заставило меня замолчать.

— Снизу — откуда?

Тирк показал кривым пальцем в сторону западных уровней.

— Вода-ход. Старый мокрый путь. Там, где раньше текло больше.

Я прищурился.

— Почему сразу не сказал?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

— Потому что ты не спрашивал вежливо.

Я ушёл, прежде чем решил, что дипломатия с гоблинами заслуживает отдельной трагедии.

II

Бранн тоже попадал под подозрение.

И мне это не нравилось.

Не потому, что он был выше подозрений. Таких людей вообще не существует. А потому, что если начать подозревать Бранна всерьёз, придётся признать, что любой человек рядом со мной может в какой-то момент продать это место, особенно если ему предложат достаточно золота, железа или покоя.

Мотив у него был, по крайней мере на бумаге.

Он недавно собирался уйти. Он знал механизмы лучше большинства. Он мог испортить ловушки так, чтобы выглядело как внешняя диверсия. А его имя на стене в бывшей камере только добавляло неприятной тени: если прошлое подземелья как-то связано с ним, то я ещё меньше понимал, сколько в нём скрытых трещин.

Я нашёл его в новой мастерской.

Он уже обживал её так, как умеют только люди дела: ещё вчера пустая комната сегодня выглядела местом, где железо подчиняется чужой воле. На стенах висели инструменты, на столе лежали разобранные пружины, в углу стояли заготовки, а соседнее помещение под оружие постепенно превращалось в нечто пугающе упорядоченное.

— Если ты пришёл спросить, когда будет готова новая страховка на нижний рычаг, то к вечеру, — сказал Бранн, не оборачиваясь.

— Я пришёл спросить, не саботируешь ли ты моё подземелье.

Он медленно повернулся.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Значит, день действительно дрянной.

— Мне не нравится задавать этот вопрос.

— А мне — слышать.

— Но ты понимаешь, почему я его задаю.

Он вытер руки о тряпку.

— Понимаю. Я знаю ловушки. Я недавно почти ушёл. И если бы захотел тебе навредить, сделал бы это не хуже любого чужого шпиона.

— Именно.

— Тогда слушай внимательно. Если бы я решил вредить, ты бы не нашёл знак на стене. Ты бы нашёл труп, развалившийся механизм и полдня думал, что виновата старость железа.

Это был очень бранновский ответ. Неприятный. И, к сожалению, убедительный.

— Где ты был ночью? — спросил я.

— Здесь. До позднего часа. Потом спал как убитый. Это, уверен, кто-то подтвердит, потому что храплю я честно и без заговора.

— Кто-нибудь видел тебя после полуночи?

— Нет. Потому что приличные люди после полуночи спят.

— У нас таких мало.

— Тоже верно.

Он подошёл ближе.

— Герхард, если ты подозреваешь меня — проверяй. Но проверяй до конца, а не взглядом. И если найдёшь хоть один след, что я продал это место корпоратам, можешь сразу бить молотом, чтобы не тратить время на разговоры.

Я кивнул.

Не потому, что поверил окончательно.

А потому, что люди, способные на предательство, редко предлагают такой прямой итог.

Редко — но не никогда, напомнил я себе.

И всё же Бранна я мысленно отодвинул чуть дальше от первого круга.

III

Лира была подозрением другого рода.

Не прямым, а тревожным.

Лира вообще плохо укладывалась в простые категории. Слишком умная, слишком наблюдательная, слишком редко говорящая всё, что думает, и слишком часто оказывающаяся рядом с тем, что позже становилось важным. Она знала маршруты. Умела двигаться тихо. Понимала, что ценнее золота иногда бывает информация. И, что хуже всего, у неё были собственные дела, не всегда совпадавшие с моими.

Я нашёл её в архивной комнате, где она сидела за столом и листала старую книгу так, будто знала, что я войду.

— Ты идёшь с тем лицом, с каким люди обычно требуют правду или признание, — сказала она, не поднимая глаз.

— Иногда я сам не различаю, чего именно требую.

— На этот раз?

— На этот раз — объяснений.

Она подняла на меня спокойный взгляд.

— Прекрасно. Это уже лучше, чем обвинения.

— Не торопись.

Я рассказал о диверсии, о знаке на стене и о том, что кто-то явно ориентируется внутри слишком уверенно.

Она выслушала, не перебивая.

— И ты подозреваешь меня, — заключила она.

— Я рассматриваю всех, кто умеет ходить тихо, думать быстро и не обязан докладывать мне каждый свой шаг.

— Лестное описание.

— Оно не задумывалось лестным.

Лира закрыла книгу.

— Хорошо. Давай проще. Я не работаю на Седрика Вальда. Я не в восторге от компаний, которые называют грабёж структурой, а шантаж — договорной защитой. И да, я бы могла пройти по нижним уровням незаметнее большинства. Но если бы мне понадобилась карта, маршрут или доступ, я бы не стала уродовать ловушки. Я бы забрала то, что нужно, и ушла, не устраивая спектакля.

— То есть ты признаёшь, что могла бы?

— Я признаю, что в отличие от многих здесь способна отличить диверсию от шума.

Это, в общем, тоже звучало логично.

— Где ты была ночью?

— На северной галерее. Потом в архиве. Потом у себя. Мара видела меня. Йорген тоже, если ему сейчас можно доверять как свидетелю.

— Вот как раз о доверии к Йоргену я думаю отдельно.

Она чуть склонила голову.

— И правильно.

— Что это значит?

— Это значит, Герхард, что отсутствие памяти иногда опаснее злого умысла. Человек, который не помнит, на чьей он стороне был раньше, может не заметить, в какой момент начинает снова служить старому приказу.

Мне не понравилось, как она это сказала.

Не как предположение.

Как предостережение.

IV

Один из героев тоже был слишком удобным подозреваемым.

Из тех, кто приходит с рекомендательным письмом, хорошим снаряжением, немного избыточной уверенностью и странным количеством вопросов о нижних секциях. У нас за последние дни таких было несколько, но один выделялся.

Сир Эдрен Даль.

Не сир, разумеется, по закону, а «сир» по манере представляться. Аккуратный, вежливый, опытный, с хорошей осанкой, ещё лучшими сапогами и привычкой слушать ответы внимательнее, чем полагается человеку, который якобы просто выбирает маршрут. Он дважды ходил по среднему уровню, один раз пытался записаться на глубинный, не прошёл по нашим критериям допуска, не обиделся — что уже было подозрительно — и остался поблизости «на несколько дней».

Я нашёл его во дворе, где он чистил клинок так старательно, будто собирался не резать, а убеждать металл в своей благонадёжности.

— Господин управляющий, — сказал он. — Чем обязан?

— Любопытством.

— Опасное чувство в вашем ремесле.

— И прибыльное, если вовремя ограничивать чужое.

Он улыбнулся.

Очень умеренно.

Кажется, этот тип мне не нравился уже просто за сходство стиля с Седриком, хотя выглядел он куда более пригодным для реальной схватки.

— Вы давно в округе? — спросил я.