— Ты будешь помогать там, где не нужен открытый огонь, — сказал я.

— Это дискриминация по природному признаку.

— Это здравый смысл.

— Но я полезен.

— Не сомневаюсь.

— Я могу переносить мелкие вещи. Следить. Давать советы. Сидеть на важных предметах, чтобы их не украли.

— Последнее у тебя особенно хорошо выходит.

Кранк важно кивнул, приняв это за чистую похвалу.

Начали с вентиляции.

Система проветривания подземелья строилась, вероятно, в ту эпоху, когда люди ещё верили, что здравый расчёт победит привычку экономить на всём важном. Шахты были вырублены грамотно, с отводами, зазорами и каменными решётками, но за годы запустения всё это заросло пылью, паутиной, обрывками тряпья, листьями, грязью и, в одном случае, старым сапогом, застрявшим в узком пролёте так прочно, будто он и был сердцем всей конструкции.

Крысы оказались незаменимы.

Они сновали внутри ходов, обследовали завалы, пищали в нужных местах, а потом выскакивали наружу с видом мастеров, которым снова приходится объяснять очевидное большим и неповоротливым существам. Мара переводила их короткие, возмущённые сигналы с той сухой точностью, какая появляется только у людей, много лет работающих рядом с теми, кто по бумагам считается мелкой живностью, а на деле давно уже образовал свою систему мнений.

— Здесь гнездо, — говорила она, указывая в шахту.

— Чьё?

— Пауков.

— Опасных?

— Обычных.

— Почему тогда крысы недовольны?

— Потому что пауки не платят за аренду.

Я решил не вникать.

Мы вычищали проходы длинными крючьями, выгребали мусор лопатами, поднимали забившиеся решётки и закрепляли те, что ещё держались. В двух местах пришлось подпирать свод досками — некрасиво, зато надёжно. Я велел использовать старые балки от развалившихся коек с жилого уровня. Они были кривые, потёртые, из разных пород дерева и в приличном доме вызвали бы смех, но я слишком часто видел, как именно такие вещи удерживают на месте весь мир, пока у начальства нет денег на что-нибудь достойное.

— Эти балки короткие, — сказал Бранн, заглядывая ко мне между делом.

— Знаю.

— И разные.

— Тем лучше. Подойдут в разные места.

— Не люблю, когда всё разное.

— Это не парадный зал. Нам нужно, чтобы стояло.

Орк покрутил одну из балок в руках, изучая сучки и старые трещины.

— Если обтесать и стянуть скобой, будет держать.

— Вот этим и займись потом в коридоре.

— У меня уже есть люди.

— Отлично. Значит, распорядишься.

Он ушёл почти довольный. Некоторым существам для счастья нужен титул. Другим — золото. Бранну, похоже, достаточно было, чтобы ему дали участок, тяжёлую задачу и право смотреть на неё как на врага.

К полудню воздух на верхнем уровне действительно стал лучше.

Не свежим — до свежести подземелью вообще было далеко, — но хотя бы не таким, каким дышат в старом чулане, где умерли веник, кошка и несколько добрых намерений. Сквозняк пошёл ровнее, дым из кухни перестал застревать у потолка, а факелы у лестницы загорелись спокойнее, без прежнего нервного копчения.

— Уже похоже на место, где можно жить, — сказала Мара.

— Не преувеличивай, — отозвался Торм, проходя мимо с мешком репы. — Пока только на место, где можно не сразу задохнуться.

В устах кухонного работника это звучало почти как комплимент.

Тем временем Бранн занялся проходами.

Главный коридор первого уровня был не просто старым — он был измотанным. Камень на стенах местами разошёлся тонкими трещинами, в полу шатались две плиты, а одна из опорных арок выглядела так, словно последние десять лет держалась исключительно на упрямстве и неприязни ко всяким переменам. Если бы коридоры умели ворчать, этот ворчал бы круглосуточно.

Бранн подошёл к задаче как орк и как ремесленник, что, надо признать, давало интересное сочетание.

Сначала он хотел снести всё подозрительное.

Потом, после моего третьего «нет», ограничился тем, что начал простукивать кладку молотком, прислушиваться, выдирать трухлявые деревянные прокладки, вставлять новые, подтягивать скобы и загонять в щели растворы, смешанные из песка, извести и какого-то серого состава, который он называл «держуном».

— Что это? — спросил я.

— Держит.

— Из чего сделано?

— Из того, что было.

— Очень полезный ответ.

— Рабочий.

Это и правда был рабочий ответ. На войне лучшие смеси часто назывались именно так: по результату, а не по происхождению. Если каша насытила — это была хорошая каша. Если мостик выдержал телегу — хороший мостик. Если серое месиво не даёт арке рухнуть тебе на голову — какая разница, что именно туда подмешали, пока не начался зуд.

Мы использовали всё, что можно было использовать повторно.

Снятые петли шли на крепления. Сломанные копейные древки — на распорки. Старые цепи после очистки — на ограничители для ловушки. Прогнившие двери распиливали на доски, где дерево было ещё живо. Даже разобранный кухонный стеллаж пошёл на подпорки, после того как Торм убедился, что тот всё равно больше хранит копоть, чем посуду.

Фиска вёл учёт с таким выражением, будто присутствовал при медленном, мучительном, но всё же законном чуде.

— Повторное использование, — бормотал он, записывая. — Экономия на закупке. Возврат в оборот. Уменьшение безнадёжности.

— Это статья расходов? — спросил я.

— Пока нет. Но я подумаю.

После обеда мы с Добрoм и Сивом занялись первой ловушкой.

Я выбрал маятник в коридоре не потому, что он был самым важным, а потому, что он уже пытался убить инспектора косвенным образом, а значит, слишком хорошо выражал текущее состояние подземелья. Кроме того, если удастся сделать одну ловушку понятной, безопасной для своих и опасной для чужих, это будет не просто ремонт. Это будет заявлением.

— Сначала разбираем всё, что шевелится без команды, — сказал я.

— Тогда проще разобрать половину подземелья, — заметил Добр.

— Начни с цепи.

Старый механизм пришлось снимать по частям. Цепь очистили, два звена выбросили, одно заменили, ось выровняли на наковальне, груз перевесили. Плиту вынули, перевернули, отскребли грязь, промыли, смазали боковые пазы. Вместо прежней безумной системы, которая то молчала, то срабатывала заранее, я предложил простое решение: уменьшить вес груза, ограничить сектор удара, сделать явный щелчок перед запуском и вывести отдельный фиксатор для отключения.

— Но так герои смогут успеть отскочить, — возразил Сив.

— Не все.

— Всё равно это честнее, чем раньше.

— Именно.

Добр подозрительно посмотрел на меня.

— Подземелье не обязано быть честным.

— Обязано быть предсказуемым для тех, кто им управляет.

Эта мысль им явно не нравилась только потому, что была разумной.

Мы долго спорили о длине цепи, высоте дуги и времени задержки. В конце концов собрали такую конструкцию, которая, с одной стороны, внушала уважение, а с другой — не норовила угробить кладовщика, если тот просто несёт картошку. Это уже было достижением почти государственного масштаба.

Кранк, конечно, не мог пропустить подобное.

Дракончик кружил вокруг, давал советы, дышал на ржавые детали, чтобы «слегка подогреть металл для лучшего характера», и вообще вёл себя как существо, уверенное, что без него ремесло останется навсегда лишённым блеска.

— Вот здесь можно добавить огня, — говорил он.

— Нельзя, — отвечал я.

— Почему?

— Потому что это цепь.

— Цепи тоже любят тепло.

— Не настолько.

— А если украсить груз?

— Зачем?

— Чтобы выглядел внушительнее.

— Он должен убивать, а не нравиться.

— Иногда это одно и то же.

В другой ситуации я бы, возможно, нашёл это даже занятным. Но мы работали уже несколько часов, все устали, а в подземелье постепенно накапливалось то нервное, гудящее напряжение, которое появляется перед важным испытанием.

К вечеру основные работы на первом уровне были почти закончены.