Внутренние коридоры держались хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем я боялся. Нежить продолжала давить волнами, пробуя нас на слабость. Внешние люди компании пока не решались на полноценный штурм, видимо, надеясь всё же закрепиться изнутри малыми группами и дождаться момента, когда «спасательная операция» станет необратимым фактом.

На этом фоне ожидание ответов от крыс выглядело почти смешно.

Но именно оно внезапно стало важнее половины всего остального.

Первая крыса вернулась под утро.

Одна.

Без тубуса.

С ободранным боком и таким видом, будто только что проиграла сложный спор о недвижимости трем кошкам и одному чиновнику.

Гоблин, дежуривший у водоотвода, принёс её ко мне с выражением мрачной торжественности.

— Вернулась, — сообщил он. — Недовольная.

— Я тоже, — ответил я. — Бумаги?

Крыса укусила меня за перчатку, как будто именно это и было её официальным мнением о нашей системе связи.

Тубуса не было.

— Это ещё ничего не значит, — сказал Фиска, хотя по его голосу я сразу понял: значит. И он тоже это знает.

Вторая крыса пришла позже.

С тубусом.

Но пустым.

А в третий раз вернулись сразу две, и одна из них несла крошечный клочок бумаги, едва не растворившийся от сырости.

Фиска развернул его так осторожно, словно это была не записка, а хрупкий мост через пропасть.

На листке неровным почерком было выведено всего несколько слов:

«Гильдия получила. Не доверяйте внутреннему совету. Деньги уже были приняты.»

Некоторое время в комнате было очень тихо.

Я смотрел на записку и чувствовал не удивление даже, а тупую, усталую ясность. Разумеется. Конечно. Почему бы и нет. Если мир уже решил испытать нас одновременно нежитью, жаждой, предателями, корпорацией, древним королём и гоблинской процессуальной активностью, было бы почти странно, если бы гильдия осталась островком чистой совести.

— Подкуплены, — произнёс я наконец.

— По крайней мере часть совета, — мрачно уточнил Фиска. — Этого достаточно.

— То есть даже если бумаги дошли…

— Их могут похоронить. Отложить. Переформулировать. Потерять в комиссии. Передать нужным людям слишком поздно. Всё что угодно, лишь бы сохранить видимость порядка и дать компании время закончить дело.

Я сжал пальцы на краю стола.

— Значит, помощи не будет.

— Не оттуда, — сказал он.

Мне хотелось разбить что-нибудь не особенно ценное, но в комнате, как назло, всё было либо нужно, либо исторически чужое, либо уже сломано до меня.

— Тогда зачем всё это? — спросил я. — Если даже правда о незаконности их действий утонет в подкупленной гильдии?

Фиска поднял голову.

И в этот момент я увидел, что он вовсе не сломлен. Напротив — именно сейчас его ум, кажется, окончательно вышел на тот пугающий уровень ясности, который появляется у людей, слишком долго занимавшихся цифрами, пока наконец не поняли, что цифры можно затачивать.

— Затем, — сказал он тихо, — что мне не нужна их честность. Мне нужна их зависимость от формы.

Я нахмурился.

— Говори нормально.

— Их сила построена на бумагах, Герхард. На лицензиях, подрядах, праве вмешательства, условиях спасения, правах на сопровождение, страховых оговорках, штрафах за неисполнение и десятках других нитей, которыми они опутали всё вокруг. Они уверены, что это их щит. Но щит такого рода хорош только до тех пор, пока ты сам выбираешь, какие пункты читать вслух.

Он начал быстро раскладывать договоры передо мной, один за другим.

— Вот смотри. Их собственные контракты запрещают подрядчику продолжать экспедицию при наличии неподтверждённого разумного воздействия со стороны древнего объекта без повторной магической оценки. У нас оно есть. Голос.

Вот ещё: охранные группы компании не имеют права удерживать внутри объекта лиц, не внесённых в список сопровождающих, если те не подписали акт о передаче ответственности. А они уже влезли внутрь, пытаются закрепляться и фактически создают риски для гражданских.

А здесь вообще чудо: при угрозе заражения персонала «психомагическим влиянием» экспедиция подлежит немедленной изоляции до внешнего освидетельствования. Ты понимаешь, что это значит?

Я начал понимать.

И от этого мне стало почти весело. Очень нехорошо, очень устало, но весело.

— Мы можем объявить их самих нарушителями собственных условий?

— Не просто можем. Мы можем заставить их выбирать между двумя вещами, которые для них одинаково неприятны: либо признать, что они действуют вне своих контрактов, либо начать соблюдать их буквально — а это парализует половину их возможностей.

Я медленно выпрямился.

— Ты предлагаешь использовать против них их же бумаги.

Фиска кивнул.

— Да.

— Во время осады, в подземелье, где говорит Король Пепла.

— Именно. Если мир достаточно глуп, чтобы довести нас до такого состояния, я отказываюсь считать бухгалтерию мелким оружием.

Он сложил документы в аккуратную стопку.

— Давай ударим по ним контрактами.

И в ту секунду я понял: возможно, у нас действительно появился шанс.

Не честный. Не красивый. Зато очень заслуженный.

***

После истории с документами мне почти на один вечер удалось поверить в ту редкую и опасную вещь, которую в осаждённом месте иногда путают с надеждой. Не в победу, разумеется, — до победы было ещё слишком далеко, и сама мысль о ней выглядела бы дурным вкусом на фоне наших запасов воды, пробитых проходов и нежити, которая с каждым днём двигалась всё разумнее. Но хотя бы в то, что мир ещё не полностью отказался от внутренней логики и что противник, каким бы богатым и самоуверенным он ни был, можно уязвить не только сталью, но и его собственной любовью к бумаге.

Мне следовало бы помнить, что Король Пепла не похож на противников, которые честно ждут своей очереди, пока ты разбираешься с другими бедами.

Он не давал передышек.

Он входил в них.

Первая тревога пришла не с нижнего рубежа, не от ворот и не от внешних лазов, а из тишины, которая внезапно стала слишком плотной в той части подземелья, где находился Йорген. До этого я уже привык замечать его почти на уровне инстинкта. Он не шумел, не требовал внимания, не вмешивался в разговоры без необходимости, но само его присутствие, угрюмое и прямое, стало для нас чем-то вроде внутренней оси. Пока Йорген стоит на месте, держит меч и отвечает коротко, но ясно, у подземелья всё ещё есть хребет. Возможно, мёртвый, возможно, слишком старый, но хребет.

Поэтому, когда Фиска, едва заглянув в штаб, мрачно сказал: «Мне не нравится, что Йорген уже десять минут не отвечает на вызовы», — я почувствовал не обычную тревогу, а тот холодный укол, который всегда предшествует настоящей беде.

Мы нашли его не сразу.

Сначала — пустой пост у внутреннего спуска. Потом — следы на камне, слишком ровные для борьбы и слишком медленные для обычного обхода. Потом — слабое красноватое свечение на повороте старого военного коридора, где лампы уже давно не горели.

Я шёл туда с Марой и Лирой, чувствуя, как внутри меня медленно нарастает злость ещё до того, как стало ясно, на что именно. Иногда ненависть приходит не после удара, а за мгновение до него, как будто душа уже знает то, чего разум пока не успел назвать.

Йорген стоял в круглой караульной нише у самого края нижнего перехода.

Он не двигался. Не оборачивался. Не держал меч наготове. И именно поэтому выглядел страшнее, чем в бою. Руны на его костях горели так ярко, как я не видел ещё никогда, — не отдельными тусклыми линиями, а цельным внутренним жаром, словно кто-то разом раскалил изнутри весь его древний каркас. По камню вокруг шёл сухой красноватый отблеск. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, только вместо воды в нём висела память.

— Йорген, — сказал я, останавливаясь в нескольких шагах. — Если ты сейчас опять собираешься делать что-нибудь самоотверженное без предварительного согласования, я сразу предупреждаю, мне это не понравится.