Я посмотрел на неё.

— Конечно.

Она скрестила руки на груди и очень внимательно на меня уставилась.

— Врёшь.

Я хотел ответить чем-то привычно сухим, но не смог.

— Да, — сказал я после паузы. — Вру.

Мы не стали убирать череп. Ни в тот вечер, ни на следующий, ни позже. Он просто остался на полке, между журналом артефактов и коробкой с печатями, как будто всегда был частью кабинета, как будто сам кабинет наконец признал, что в подземелье некоторые вещи важнее нормальности. Иногда Мара заходила и машинально бросала на полку быстрый взгляд. Однажды Бранн, увидев его, застыл в дверях так резко, что я сразу понял: сейчас будет либо тишина, либо что-то очень тяжёлое.

— Это... он? — спросил он, и в голосе его не было ни злости, ни грубости, только какая-то почти опасная пустота.

— Да.

Бранн подошёл ближе, долго стоял молча, потом вдруг хрипло сказал:

— Ну и дрянной же у тебя вкус на возвращения.

Я усмехнулся уголком рта.

— Это мой кабинет. Он приходит сюда, потому что знает: здесь хуже всего с покоем.

Бранн глянул на меня искоса.

— А ты доволен.

— Нет.

— Врёшь хуже, чем обычно.

Он ещё секунду смотрел на череп, потом тихо, почти грубо, как будто боялся сказать мягче, добавил:

— Рад, что он... ну... хоть как-то.

Я кивнул.

— Я тоже.

После этого Бранн резко отвернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Но мне почему-то стало легче именно из-за этой неловкой дварфийской полуфразы, в которой было больше настоящего чувства, чем во многих правильных речах.

Прошли недели. Подземелье медленно училось быть собой заново, а я всё чаще ловил себя на том, что привык к черепу на полке почти так же, как когда-то привык к самому Йоргену в коридорах. Иногда мне казалось, будто он смотрит. Иногда — что я уже схожу с ума от недосыпа и отчётности. Иногда я почти говорил вслух какую-нибудь язвительную реплику просто потому, что хорошо представлял, какой сухой ответ услышал бы в прежние времена. Но ничего не происходило.

До той ночи.

Я снова засиделся допоздна. Бумаги лежали передо мной целыми стопками, лампа горела тускло, за верхней шахтой стояла тёмная, глухая ночь, и подземелье, что особенно настораживало, молчало почти мирно. Я разбирал журнал древних аномалий, пытался внести туда последние данные без желания разорвать книгу пополам и в какой-то момент понял, что уже минуту смотрю в одну и ту же строку, совершенно не понимая, что там написано. Я потянулся убавить свет, и именно тогда услышал сухой щелчок.

Замер.

Очень медленно повернул голову.

В одной глазнице черепа тлел тусклый красный огонёк.

На миг у меня внутри всё оборвалось и тут же болезненно, почти дико сжалось обратно. Меня накрыло сразу всем: шоком, облегчением, злостью, неверием и каким-то таким неуместным счастьем, что я едва не рассмеялся прямо на месте. Мир, который столько раз уже пытался нас добить, снова оказался достаточно безумен, чтобы вернуть мне голос того, кого я уже учился терять окончательно.

Я только и смог устало сказать:

— Конечно. Почему бы и нет.

Череп чуть повернулся. И голос, хриплый, недовольный, до боли знакомый, прозвучал так просто, будто мы вовсе не пережили обвал, древнюю печать и смерть:

— Начальник, у нас снизу снова стучат.

Я уставился на него.

Потом медленно откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонью.

— Йорген, — сказал я глухо, чувствуя, как внутри одновременно поднимаются смех и почти настоящая дрожь, — если это твоя идея красивого возвращения, я официально считаю её отвратительной.

Из коридора немедленно донёсся голос Мары:

— С кем ты там разговариваешь?

Я ещё не успел ответить, как она уже распахнула дверь, заглянула внутрь, увидела огонёк в глазнице и застыла на месте.

— О нет, — очень медленно произнесла она. — Только не говори, что это теперь будет регулярно.

Череп повернулся чуть в её сторону и совершенно сухо сказал:

— Если снизу продолжат вести себя без уважения к режиму тишины, возможно, да.

Мара несколько секунд молчала, потом резко выдохнула:

— Вот теперь я точно слишком устала.

На шум почти сразу явился Фиска, за ним — Бранн, а следом, разумеется, и Кранк, потому что ничто так не притягивает это существо, как возможность оказаться в центре чужого потрясения.

— Почему все стоят у кабинета? — начал Кранк, протискиваясь вперёд. Потом увидел полку. Потом огонёк. Потом открыл пасть. — Это что, говорящий череп?

— Да, — мрачно сказал я. — И я почему-то даже не удивлён.

Бранн шагнул в комнату, увидел Йоргена и застыл так, как будто мир только что снова ударил его под дых. Но на этот раз он быстрее справился с собой.

— Ну конечно, — хрипло сказал он. — Конечно, ты и тут нашёл способ вернуться без нормального доклада.

— Привычка службы, — ответил Йорген.

Бранн на секунду зажмурился, потом нервно, почти зло усмехнулся.

— Чтоб тебя.

Фиска же, к моему великому и мрачному удовольствию, первым делом сказал вовсе не что-то возвышенное.

— Подождите, — очень серьёзно произнёс он. — Если Йорген теперь официально череп на полке, мне нужно понять, в какой раздел учёта это вносить.

Я уставился на него.

— Ты невозможен.

— Нет, — сухо сказал Фиска, не сводя глаз с полки. — Я последователен. Это разные категории.

Кранк взвился:

— И почему все воспринимают это так спокойно?! У вас буквально ожил череп!

Мара перевела на него тяжёлый взгляд.

— Кранк, после всего, что было, оживший череп — уже не первая строка в списке странностей.

— Но он разговаривает!

— И иногда, — сухо заметил Йорген, — говорит полезные вещи. В отличие от некоторых.

Кранк задохнулся от возмущения.

— Я не обязан терпеть насмешки от мебели!

— Он всё тот же, — пробормотал я, и в голосе у меня, к собственному удивлению, прозвучало больше тепла, чем я собирался позволить при свидетелях.

Мара это услышала и, конечно, ничего не сказала. Только уголок её рта едва заметно дрогнул.

Я поднялся, подошёл к полке и посмотрел на череп в упор.

— Ладно, — сказал я. — Начнём с главного. Что значит — снизу снова стучат?

Красный огонёк в глазнице чуть усилился.

— То и значит, начальник. Из глубинного контура идёт ритмичный звук. Не обвал. Не естественное смещение. Кто-то или что-то бьёт изнутри по старому камню.

Тишина в кабинете стала тяжёлой и густой.

Первой её нарушила Мара.

— Ну конечно, — сказала она с мрачной обречённостью. — А я уже почти успела поверить, что нам дадут хотя бы неделю спокойно пострадать.

Бранн хмыкнул, но без веселья.

— Неделя? Ты сильно переоцениваешь наш образ жизни.

Фиска уже потянулся к блокноту.

— Если снизу снова активность, надо заводить новый журнал.

Я повернулся к нему так резко, что он даже моргнул.

— Фиска.

— Что?

— Я тебя предупреждаю.

— А я заранее фиксирую обстоятельства.

Кранк вспрыгнул на стол.

— Если мы опять идём вниз, я требую пересмотра долевого соглашения в части героического риска!

— Сядь, — сказал я.

— Я и так сижу!

Мара фыркнула. Бранн потёр лицо ладонью. Йорген сухо произнёс:

— Начальник, если позволишь совет: лучше начать с постов и нижних заслонов. А потом уже слушать, как дракон торгуется с судьбой.

Я медленно выдохнул и неожиданно понял, что, несмотря на усталость, на раздражение, на вновь поднявшую голову тревогу, внутри меня есть ещё кое-что. Не просто готовность. Не просто привычка. Что-то гораздо более странное и, возможно, опасное — ощущение, что я снова на своём месте. Мир опять лез ко мне с очередной невозможной проблемой. Подземелье опять не собиралось становиться простым. Йорген опять был на посту, пусть и самым нелепым способом из всех доступных мирозданию. И все эти люди — измученные, упрямые, язвительные, невыносимые, мои — снова стояли в одном кабинете, готовые ругаться, считать, спорить и, если понадобится, опять держать эту каменную дыру от полного безумия.