— Ты когда в последний раз спала? — спросил я.

Не поднимая головы, она ответила:

— Если скажу правду, ты начнёшь вести себя как заботливый начальник, а это всегда подозрительно.

— Лира.

Она всё-таки взглянула на меня и устало усмехнулась.

— Хорошо. Немного. Не достаточно. Но не из-за тебя. Из-за того, что мне всё ещё снится, как руны трещат под рукой, а я думаю, успею ли удержать их ещё на полминуты.

Я подошёл ближе.

— Ты удержала.

— Да, — сказала она. — И именно это хуже всего.

Я нахмурился.

— Что?

Она поставила ампулу на стол слишком осторожно, как будто та была не стеклянной, а состояла из её собственных нервов.

— Понимаешь, когда расчёт не сходится, это страшно. Но понятно. А когда он сходится на грани и ты видишь, что твоя смесь, которую в мирное время стоило бы немедленно закопать и забыть, действительно держит древнюю магическую конструкцию, пока рядом рушится подземелье... после этого уже труднее притворяться, что ты просто занимаешься наукой.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— И что ты теперь занимаешься?

Лира посмотрела на меня долго, устало и прямо.

— Ответственностью. К сожалению.

— Сочувствую, — сказал я.

Она вдруг тихо рассмеялась.

— Ты всем сочувствуешь именно так, будто оформляешь дополнительную нагрузку.

— Это мой управленческий стиль.

— Ужасный стиль.

— Но эффективный.

— Вот что в тебе особенно раздражает.

С Марой всё было ещё сложнее, потому что Мара, в отличие от остальных, слишком хорошо умела прятать усталость за привычной резкостью. Она всё чаще задерживалась в штабе, хотя могла бы давно уйти спать или в обход, и я делал вид, будто не замечаю, как сама уже неосознанно выбирает стул поближе к моему столу, а не к двери. Однажды ночью, когда мы вдвоём проверяли обновлённые схемы постов, она вдруг спросила:

— Ты вообще собираешься когда-нибудь признать, что почти сдох внизу?

Я поднял голову от карты.

— Очень ласковое начало разговора.

— Отвечай.

— Собираюсь. Когда закончится поток отчётов.

Она скривилась.

— Ты невозможен.

— Мне так уже говорили.

— Я серьёзно, Герхард.

Я отложил перо.

— Я тоже. Да, я почти там остался. Да, мне было страшно. Да, если бы не Йорген...

Имя повисло между нами тяжело и открыто. Впервые за долгое время никто из нас не отвернулся от него.

Мара медленно выдохнула.

— Я до сих пор злюсь, что ты пошёл вниз.

— А я до сих пор злюсь, что ты не послушалась бы, даже если бы я приказал остаться наверху.

— Конечно, не послушалась бы.

— Вот и видишь. Мы оба ужасны.

Она невесело усмехнулась.

— Это, наверное, и держит эту дыру в камне.

— Очень обнадёживающая философия.

— Зато честная.

Потом она вдруг стала серьёзной.

— Я тогда правда думала, что не вытащу тебя.

Я ничего не сказал сразу, потому что в голосе у неё было нечто такое, к чему я всё ещё не умел прикасаться без внутренней неловкости.

— Но вытащила, — сказал я наконец.

— Да, — тихо ответила она. — И лучше бы тебе не заставлять меня делать это слишком часто.

Фиска, как и положено, переживал всё через порядок. Он завёл новую полку с надписью «послеапокалиптические долги», начал вводить отдельные ведомости на восстановление, ругался на каждую потерянную бочку так, будто речь шла о прямом покушении на цивилизацию, и, видимо, именно в этом находил свой способ удерживаться в равновесии. Когда я однажды спросил, как он вообще себя чувствует, он даже не поднял глаз от реестра.

— Зависит от того, как именно ты хочешь это учитывать, — ответил он.

— Как человек.

— Отвратительно. Как бухгалтер — бодро.

— Очень тревожное разделение.

— А у нас теперь всё тревожное.

Я сел напротив него.

— Ты понимаешь, что без тебя мы бы не только не выжили, но ещё и официально были бы виноваты?

Он поморщился.

— Не говори такие вещи с утра.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся либо смущаться, либо просить надбавку. А ты не любишь ни того, ни другого.

— Справедливо.

Он перелистнул страницу и всё-таки добавил тише:

— Без тебя тоже, если уж на то пошло.

Я посмотрел на него внимательно.

— Ты сейчас проявил человеческое чувство?

— Нет, — сухо сказал Фиска. — Это была временная описка.

Кранк, конечно, оставался Кранком. Он с огромной настойчивостью требовал официально признать его вклад в оборону отдельной строкой, желательно золотыми чернилами и с формулировкой, отражающей масштаб драконьего величия. Но даже с ним всё стало иначе. После того пламени в складском секторе я уже не мог относиться к нему только как к самодовольной проблеме с крыльями. В нём по-прежнему было слишком много мелкой жадности, спеси и искренней убеждённости, что цивилизация держится исключительно на правильном отношении к золоту, но я видел и другое: он остался, когда мог бы панически рвануть в любой безопасный угол, и в решающий миг сделал больше, чем многие очень серьёзные люди в куда более внушительном размере.

Однажды он сам пришёл ко мне в кабинет, вспрыгнул на стол и важно заявил:

— Я требую внести в официальный отчёт точную формулировку: «драконье вмешательство стратегического масштаба».

— Нет, — ответил я, не поднимая головы от бумаг.

— Почему?

— Потому что это звучит как начало очень плохого судебного иска.

— А «огненное воздействие повышенной героичности»?

Я поднял на него взгляд.

— Кранк.

— Что? Я спас склад!

— И обрушил соседний тоннель.

Он возмущённо расправил крылья.

— Это была побочная архитектурная реакция!

— Именно поэтому в официальном отчёте ты значишься как «совладелец, оказавший критически полезное содействие».

Он прищурился.

— Это обидно мало.

— Это юридически безопасно.

— Ненавижу твою любовь к безопасности.

— Это взаимно.

О Йоргене мы всё ещё почти не говорили, но он присутствовал в подземелье иначе, чем любой из отсутствующих когда-либо прежде. Иногда это было в маршруте, который никто больше так точно не выбирал. Иногда — в молчании у нижних постов, где люди по-прежнему снижали голос сами собой. Иногда — во мне, когда я ловил себя на том, что почти поворачиваю голову, собираясь спросить его мнение о перестановке караула, и только через секунду вспоминаю, что больше спрашивать не у кого. От этого воспоминания внутри каждый раз оставался тупой след, как от удара, который вроде бы уже давно пришёлся, а тело всё ещё не хочет верить, что боль — это и есть новая норма.

И вот однажды поздним вечером, когда кабинет был уже более или менее восстановлен, а я сидел за столом и пытался привести в порядок сразу три отчёта, две жалобы и один особенно мерзкий проект нового журнала по учёту нестандартных обязательств, я открыл дверь и увидел на верхней полке слева человеческий череп. Некоторое время я просто стоял, глядя на него так, будто одной силой начальственного раздражения могу заставить мир признать: нет, это уже перебор даже для нас. Череп был обычный и в то же время слишком узнаваемый, потому что тонкие рунические линии у виска не оставляли места для сомнений. Я подошёл ближе, ощущая внутри не страх даже, а какое-то почти обидное, болезненное сжатие, и тихо сказал:

— Нет. Даже не начинай.

Сзади раздались шаги Мары. Она вошла, увидела, куда я смотрю, и остановилась.

— Почему у тебя на полке череп? — спросила она автоматически, а потом сама же осеклась. — Подожди... это...

Я кивнул, не в силах сразу говорить.

Мара подошла ближе, долго смотрела на руны, а потом выдохнула так, будто в ней самой что-то сорвалось.

— Вот ведь упрямая костлявая дрянь, — пробормотала она.

Я коснулся кости пальцами. Холодной, реальной.

— Да, — ответил я. — Похоже, он всё-таки нашёл способ не оставить меня в покое.

— И тебя это, конечно, ужасно раздражает.