Я взял доску для записей, перо, кусок угля на случай, если чернила опять замёрзнут или исчезнут, и отправился смотреть то, за что теперь отвечал своим именем.

Первым делом мы поднялись к главному входу.

Над аркой, где вчера виднелись лишь потемневшие буквы, ночью, как оказалось, обвалился ещё один кусок камня. Теперь надпись «Подземелье Чёрного Клыка» превратилась в нечто среднее между угрозой и икотой. Буквы осыпались неравномерно, и казалось, будто здание пытается представиться, но не вполне уверено в собственной фамилии.

У входа уже стоял Бранн. Он рассматривал дверные створки с тем суровым интересом, с каким кузнец смотрит на плохо выкованный меч: не без отвращения, но и с определённым профессиональным удовольствием. В руках у него был топор. Не обычный плотницкий, а тяжёлый, широколезвийный инструмент, который одинаково хорошо подходил для колки брёвен, вышибания ворот и убеждения спорщиков в том, что спор завершён.

— Доброе утро, — сказал я.

— Смотря для кого, — заметил Бранн. — Двери сгнили.

Он произнёс это с уважением. Хороший мастер всегда умеет оценить качественную работу времени.

Я подошёл ближе. Дерево действительно было в жалком состоянии: нижние доски почернели от сырости, железные полосы проржавели, из щелей рос мох, а один угол выглядел так, будто его долго и терпеливо обгладывало нечто зубастое, но без особой срочности. Петли держались на каменной кладке прочнее, чем на самих створках.

— Их надо менять, — сказал я.

— Можно и не менять, — возразил Бранн. — Можно снять.

— И поставить новые.

— Нет. Просто снять. Без дверей будет проще.

— Кому именно?

— Всем, кто в них врезается.

— В подземелье должен быть вход, который закрывается.

Бранн посмотрел на створки и слегка качнул топором, как человек, привыкший выражать мысль не столько словами, сколько их естественным продолжением.

— Если срубить вот здесь, они рухнут сами. Потом можно будет срубить вот эту перекладину. А если пойдём глубже, я покажу ещё несколько мест, где можно решить вопросы так же.

Я очень живо представил, как после часа такого ремонта мы остаёмся без дверей, без арки, без половины фасада и с очень выразительным объяснением для налогового сборщика.

— Бранн, — сказал я как можно спокойнее, — ты не трогаешь ничего, что держит потолок, стены или вообще весь этот склон холма от внезапной перемены формы.

— Я бы трогал осторожно.

— Нет.

— Даже если совсем аккуратно?

— Особенно если аккуратно. В твоём исполнении это звучит как угроза.

Орк вздохнул так глубоко, что ближайшая пыль дрогнула на камне.

— Плохое хозяйство всегда боится хорошего топора.

— Хорошее хозяйство сначала выясняет, что именно этот топор собирается снести.

— Я бы не снёс ничего лишнего.

— Меня беспокоит именно слово «лишнего».

Он помолчал, потом ткнул обухом в нижний край двери.

— Тогда запиши: двери гнилые, работать не хотят, выглядят оскорбительно.

Я записал: «Главные ворота: прогнившие створки, требуется замена. До замены — укрепить петли и проверить кладку арки».

— Можно было короче, — заметил Бранн.

— Знаю. Но потом это будут читать люди, которым захочется понять, почему я не разрешил тебе срубить вход в подземелье.

— И что ты им скажешь?

— Правду. Что дорожу стенами.

От входа мы пошли по верхнему коридору. Почти сразу же начались капли.

Сначала одна — лениво упавшая мне на плечо, тяжёлая и холодная. Потом вторая. Дальше я заметил, что весь потолок покрыт тёмными пятнами, словно камень давно и без особого успеха пытался вылечиться от сырости. Где-то капало размеренно, по счёту, словно невидимый чиновник отмерял воду по расписанию. Где-то текло струйкой. В одном месте с балки свисала настоящая борода из мха, и с неё вода падала с такой сосредоточенностью, будто считала своим долгом проточить путь до самого сердца земли.

Под этой бородой стояло ведро.

Не новое, не чистое, но удивительно уверенное в своей важности. Ведро было переполнено, вода давно переливалась через край и, судя по натёкам, делала это уже не первый день.

— Почему его не вылили? — спросил я.

Фиска заглянул в книгу.

— Потому что это контрольная ёмкость.

— Для чего?

— Мы измеряем скорость протечки.

— И каковы результаты?

— Неблагоприятные.

— Я и без ведра это вижу.

— Но без ведра было бы труднее доказать серьёзность проблемы.

Капля упала ему на нос. Фиска не моргнул. Видимо, бухгалтерия приучает к стойкости лучше военной службы.

Я обошёл помещение, ощупал стену, посмотрел вверх, насколько позволял свет.

— Протекает крыша над верхней галереей?

— И часть водоотводного канала, — вставил Фиска. — Канал чистили в последний раз...

Он пролистал несколько страниц, хмурясь всё сильнее.

— В последний раз его, вероятно, ещё уважали.

— Это не дата.

— Даты нет. Есть запись: «Снова течёт». Судя по почерку, очень старая.

В соседнем коридоре меня ждал маятник.

Та самая ловушка, которая вчера чуть не убила гоблина, сегодня выглядела ещё обиднее: железный груз висел набекрень, цепь перекрутилась, подпружиненный механизм торчал из стены, как сломанный зуб, а предупредительная табличка «Осторожно. Ловушка» по-прежнему стояла на месте, словно считала, что выполнила все свои гражданские обязанности.

Рядом с ловушкой суетились Добр и Сив — двое гоблинов-техников. Если бы мне понадобилось выбрать двух существ, меньше всего похожих на мастеров безопасности, я бы всё равно выбрал их не сразу, потому что сначала решил бы, что они дети, сбежавшие из инструментального ящика. Оба были невысокие, длинноухие, жилистые, с проворными пальцами и тем особым выражением на лицах, которое появляется у людей, привыкших разбирать сложные вещи без уверенности в том, что удастся собрать их обратно в прежнем виде.

Добр был весь в ремнях, карманах и металлических застёжках. На его жилете висело столько приспособлений, что при каждом движении он звенел, как передвижная лавка мелочей. Сив выглядел аккуратнее, но именно поэтому казался опаснее: инструмент он носил в мягком кожаном футляре, а глаза у него были того спокойного цвета, который часто встречается у отравителей, опытных поваров и людей, знающих, где спрятаны долговые расписки.

— Что у нас здесь? — спросил я.

— Независимость механизма, — с уважением сказал Добр.

— От чего?

— От разума.

— Говоря проще? — предложил я.

Сив поднялся с колена, вытирая руки тряпкой.

— Ловушка срабатывает не тогда, когда нужно, и не так, как должна. Если на плиту наступить, она иногда молчит. Если не наступать — может ударить сама, от сырости, сквозняка или плохого настроения.

— У ловушек есть настроение?

— У старых — безусловно, — ответил Сив так серьёзно, что я не сразу понял, шутит он или просто много лет работает в подземелье.

Добр вставил:

— Ещё она свистит.

— Это предусмотрено?

— Нет. Но звучит зловеще.

— И опасно.

— Иногда одно другому помогает.

Я осмотрел плиту, потёр край подошвой.

— Вы можете отключить её до ремонта?

Гоблины переглянулись с видом хирургов, которым предложили зашить рану у пациента, всё ещё скачущего на лошади.

— Можем, — сказал Сив. — Но тогда погаснет и соседняя.

— Какая соседняя?

— Та, что в коридоре за поворотом.

— Она исправна?

Добр задумался.

— Необычайно. Поэтому тревожно.

— Отключайте обе, — решил я. — Пока не будет нормального осмотра, ни одна ловушка не должна работать сама по себе.

— Это ухудшит впечатление для посетителей, — заметил Добр.

— У нас есть посетители?

— Пока нет.

— Тогда впечатление подождёт.

Я сделал новую запись: «Ловушки первого уровня — частично неисправны, частично опасны для персонала, частично живут собственной жизнью». Подумал и добавил: «Отключить всё, в чём нет полной уверенности».