На что он, обхватив моё лицо рукой и заглянув мне в глаза, ответил:

— Разве ты не достойна? Чего ты так боишься, Элси?

Прямо сейчас? Я боялась потянуться к нему, боялась взять его руки в свои. Я боялась чего-то — просто чего-то хорошего — с кем-то.

— Ничего, — ответила я.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Лгунья…

Мне почудилось, или он снова наклонился для поцелуя? Так и было, и я тоже тянулась к нему, как магнитом, и всё, чего я хотела, — это прижаться губами к его губам, почувствовать вкус своего имени на них, и ощутить, как кровь снова бежит по моим венам — наконец-то — словно я пробудилась после долгого сна.

— Мы можем спуститься, — сказала я, отодвигаясь от него к лестнице, но тут он перехватил меня за запястье, удерживая.

— Подожди, пожалуйста, — его хватка была нежной, и я повернулась к нему.

Солнце село, и оранжевые и красные тона быстро сменились пурпурными и иссиня-чёрными, а луна в небе становилась всё ярче.

— Андерс, — начала я, но он подвёл меня к краю колокольни и достал из кармана две пары берушей. У меня было предчувствие, что он ходил в строительный магазин не только за задвижками, потому что всё это было слишком хорошо спланировано, и это было так на него похоже, от и до. Стоический, вдумчивый и внимательный, и даже когда он бывал ворчливым, он умел загладить вину.

— Вставь их, уже почти пора, — сказал он, вставляя свои, и я последовала его примеру. Мир затих, пока я не стала слышать лишь шум крови, пульсирующей в такт моему бьющемуся сердцу. Я открыла рот, чтобы громко спросить, что мы делаем, когда он приложил руку к губам, а затем —

Все минутные стрелки пробили двенадцать одновременно.

И позади нас колокол оттянулся назад и качнулся. Даже с берушами звук был настолько громким, что у меня затряслись кости. Поначалу это меня напугало. Я вскрикнула и схватила Андерса за руку, прижавшись к его груди, и, кажется, он рассмеялся, но я не слышала этого из-за звона колокола. Он раскачивался взад-вперёд, издавая долгие и громкие удары, вплоть до девятого, когда колокол остановился, но его вибрация сохранялась ещё долго, словно вздох тысячи пчёл. Я вынула беруши, а воздух, казалось, всё ещё гудел, даже в лёгких, и каждая клеточка моего тела чувствовала себя вибрирующей и… живой.

— Что скажешь? — тихо спросил он в мои волосы, и я поняла, что всё ещё вцепилась в его рубашку, прижимаясь к нему.

Моё тело всё ещё покалывало от звука, я смотрела на город, на все эти крошечные здания, крошечные машинки и людей, идущих по улице, на леса, подступающие прямо к дорогам, и на деревья, поднимающиеся по склонам холмов, похожие на вечнозелёные волны. Я представляла себе Элоратон тысячу раз, но это не шло ни в какое сравнение.

— Это… волшебно, — прошептала я.

— Так и есть, — ответил он, хотя его взгляд ни на секунду не отрывался от меня.

К тому моменту, когда мы наконец спустились с часовой башни и сели на скамейку в сквере, ночь стала прохладнее. Вторую ночь подряд штормом и не пахло. Мы сидели молча, я ела ириски из пакета, который купила несколько дней назад и сунула в сумочку. Ну, то есть ела я. Он сдержал слово, что не любит сладкое.

— Ты раньше жил в Нью-Йорке? — спросила я, накручивая пластиковую обёртку на палец. Мы сидели так близко, что мне стоило лишь чуть-чуть наклониться, чтобы задеть его плечо своим. Он сидел, закинув ногу на ногу, и покачивал ступнёй, словно нервничал. Он нервничал? С чего бы ему? — Ты, кажется, очень хорошо его знаешь, раз мы говорили о нём ранее.

— Да. Прямо на Восемьдесят второй улице в Верхнем Ист-Сайде.

— Понятия не имею, что это значит.

— Это значит, что я жил недалеко от Метрополитен-музея. Я часто ходил туда читать.

Я изучала его.

— Не сомневаюсь.

— Что это должно значить?

Я поджала под себя ноги, разворачиваясь к нему на скамейке.

— Просто то, что тебе нравятся тихие, занудные места.

— Едва ли тихое. Египетский зал — лучший. В комнате светло, и там много скамеек. Там так много людей, но через какое-то время всё это звучит просто как белый шум. Я всегда ходил туда, чтобы просто… побыть бежевым какое-то время. Частью декораций, — я представила себе ту сцену в «Когда Гарри встретил Салли», когда они были в том зале, и попыталась поместить туда себя, но не думала, что впишусь. Он задумчиво продолжал: — Я иногда скучаю по городу. Скучаю по еде — и по книжным магазинам. Особенно по книжным. Ты бы их полюбила, — добавил он, взглянув на меня; его глаза загорелись радостным волнением.

— Они не могут быть и вполовину так хороши, как «Инеффабл».

— Ни в коем случае, но они хороши. У них есть характер. Впрочем, я ещё не встречал книжного магазина, в котором бы его не было.

Я оперлась рукой о спинку скамейки и повернулась к нему.

— Расскажи мне всё о городе. Продай мне его так, как продал бы книгу.

— Сложная задачка.

Я улыбнулась — я не могла с собой ничего поделать.

— А ты любишь трудности.

И впервые, как мне кажется, я увидела, как выглядит счастливый Андерс. На его лице появился новый цвет, раскрашенный возбуждением, словно мысль о другом месте стряхнула пыль с его персонажа и пробудила его к жизни.

— Ну, во-первых, нужно ехать в правильный месяц. Все восторгаются летом в городе, но они ошибаются.

— Да? Кэрри Брэдшоу мне солгала?

— Ужасно солгала, — ответил он. — Идеальна именно осень. Представь свою любимую акварельную картину, а затем представь её в оттенках тыквы и закатов. Все деревья в Центральном парке становятся оранжевыми, коричневыми и жёлтыми, листья хрустят под ногами, а воздух пахнет прохладой и свежестью. Чувствуешь себя как в фильме Норы Эфрон. Я всегда брал грязный чай в маленькой кофейне и шёл от Юнион-сквер до Вашингтон-сквер-парка, и если мне везло, там стоял действительно хороший фудтрак, где продавали фахитас, — его брови сошлись на переносице от досады. — Я очень по этому скучаю, на самом деле.

— Я никогда не пробовала грязный чай.

— Я всегда беру его в первый пасмурный день сезона. В пасмурную погоду он вкуснее.

— Может быть, когда-нибудь ты меня отвезёшь, — сказала я, прежде чем осознала, насколько это невозможно, но как только я это произнесла, я всё поняла.

И он тоже, и между нами повисло неловкое молчание.

Он сказал:

— Может быть, когда-нибудь ты возьмёшь отпуск. Я могу составить тебе список всех мест, которые ты должна увидеть.

— А это не туристические ловушки?

— Я бы никогда не сбил тебя с пути истинного.

— Хм, — я представила, как еду в Нью-Йорк и теряюсь, как и любой другой турист, которым я неизбежно стала бы. Я бы проехала свою остановку на метро, села бы на экспресс вместо местного поезда, всю дорогу не отрывала бы нос от приложения с картами, забыв, что самая прекрасная часть города открывается, когда ты поднимаешь глаза.

И видишь небо.

— Может быть, когда-нибудь, — ответила я. — Знаешь, я ведь чуть не устроилась преподавателем в Нью-Йорке. — Это было после того, как Лиам бросил меня, когда Пру наконец-то вытащила меня из квартиры и снова представила миру. Я просто хотела уехать, отправиться куда-нибудь ещё. Полагаю, к тому моменту побег стал просто инстинктом.

Он спросил:

— Почему не устроилась?

Я пожала плечами, выуживая из пакета ещё одну ириску. Пру спрашивала о том же, и у меня не было хорошего ответа.

— А вдруг бы мне не понравилось? Кроме того, там, где я сейчас, всё в порядке. Пру рядом, и большинство коллег относятся ко мне хорошо. Я преподаю английский в университете, — добавила я, поняв, что так и не сказала ему об этом. — Студенты отличные. Не каждый день выпадает возможность поучаствовать в жаркой дискуссии о том, были ли Дионис и Аполлон влюблены друг в друга в «Метаморфозах» Овидия.

Он кивнул.

— Звучит и правда очень бодряще. Это работа твоей мечты?

Я фыркнула.

— Нет. Хотела бы я, чтобы это было так, но я просто… там оказалась, как мне кажется. Я не хотела быть библиотекарем, и я не хотела идти в юридический, так что… — я пожала плечами. — Я решила преподавать.