— И вообще! Мы здесь не для того, чтобы обсуждать плачевное состояние моей любовной…

— Хотя так оно и есть, — перебила Джуни и начала ковырять этикетку на своей бутылке пива. Она уже наполовину её отклеила, так что, подозреваю, я знала, кто был виновником всех бутылок острого соуса без этикеток. — Плохо не знать финала. Я имею в виду, а что, если её завтра здесь не будет?

Руби нахмурилась.

— Лисса не умрёт, Джуни. Ты слишком долго возилась с этим туалетом с привидениями, — и в ответ Джуни застонала, вспомнив о своей сантехнике, и закрыла лицо руками.

В начале бара вошел Андерс и заметил меня за столиком. Он едва заметно кивнул, прежде чем занять своё обычное место в самом конце, и заказал бургер.

— Ладно, ну, спасибо всем за поддержку, но я предпочитаю не разговаривать с Лиссой, — и чтобы сменить тему, Майя достала бумажник из заднего кармана и выудила несколько четвертаков. — Пойду выберу какую-нибудь музыку. А то тут слишком тихо.

Руби допила остатки напитка Майи и соскользнула с барного стула.

— Я иду с тобой. Ты выбираешь худшие песни.

— Ничего подобного!

— Конечно, конечно, — она рассмеялась, и вместе они скрылись в направлении почти не работающего музыкального автомата на другом конце бара. Я вспомнила, что у Майи и Руби всегда уходила вечность на выбор песен, потому что их музыкальные вкусы были как масло и вода.

Джуни заказала нам сет шотов, а Джемма заказала ещё одну корзинку луковых колец, и когда Руби и Майя вернулись с выбранными песнями, они все начали расспрашивать меня о моей жизни, есть ли у меня дети, домашние животные или парень, и мы все втянулись в разговор, который затянулся глубоко за полночь, но мои мысли то и дело возвращались к словам Джуни о том, как плохо не знать финала, и насколько иронично это звучало в истории, у которой не было конца.

Надвигается беда

Я ввалилась в книжный магазин около десяти, голова шла кругом от лимонных леденцов и парочки лишних тайком сделанных глотков мохито и рома с колой. Девочки убедились, что я вошла внутрь, прежде чем свернуть на улицу и отправиться домой, распевая песни «Флитвуд Мак», как я всегда себе и представляла.

В книжном магазине было темно и прохладно, и тишина была такой желанной после пьянящего шума бара. Я долго стояла там, позволяя звону в ушах раствориться в скрипучей тишине магазина. Именно тогда я заметила, что в задней нише с кушеткой горит свет. Андерс всё ещё не спит?

Мне следовало бы подняться по лестнице и сразу лечь спать, но любопытство взяло верх.

Он растянулся на потрёпанной кушетке, читая книгу, с бокалом виски в руке, который он медленно покачивал, так что лёд позвякивал о стекло. В мягком свете лампы позади него он выглядел умиротворённым, переворачивая страницу, — его некогда резкие черты смягчились в темноте.

Интересно, каким человеком он был до того, как приехал в Элоратон, почему его бывшая ушла и кого Рэйчел Флауэрс представляла для его будущего — была ли она такой же стоической, чтобы под стать его молчанию, или вокруг её глаз собирались морщинки от смеха, как у него? Держалась ли она так же скованно, или была немного более расслабленной — танцевала ли она? Или стояла в стороне и наблюдала? Как она любила, чтобы её целовали? Бежала ли у неё по спине дрожь, когда он мурлыкал её имя ей на ухо?

Могу ли я когда-нибудь стать ею?

— Эйлин, — сказал Андерс, не отрываясь от книги, — если ты продолжишь раздевать меня глазами, я простужусь.

Затем он медленно поднял свой мятный взгляд и посмотрел на меня. Он думал, что я раздеваю его? Один этот взгляд раздел меня догола. Волна жара прокатилась по моим щекам.

Я ответила:

— Тогда тебе не следовало бы читать.

Его брови чуть приподнялись, позабавленные.

— Это твоя фишка?

Я не была уверена, что именно алкоголь, согревший мой желудок и затуманивший голову, стал причиной моей дерзости, или же просто его надменное отношение, но я подошла к кушетке и плюхнулась на другой её край.

— Будет лучше, если на нём будет твидовый пиджак.

Он закатил глаза.

— Снова про твид. Сколько бы раз ты ни спрашивала, ответ один и тот же.

— Жаль. Полагаю, ты не из тех парней, которых я ищу.

— И правда жаль, — ответил он и вернулся к своей книге. — Как прошёл девичник?

— О, знаешь, мы строили планы мирового господства и обсуждали, какими ядами лучше всего травить наших мужей.

— У тебя нет мужа, — поцокал он языком.

— Почти был, — ответила я, наполовину в шутку, но по большей части всерьёз. Его глаза скользнули по моему лицу, изучая меня. Я взяла его стакан и залпом выпила остатки виски. Он обжёг горло до самого желудка. Он неодобрительно посмотрел на меня, а затем налил себе ещё из графина на журнальном столике.

— Значит, он был глупцом, — сказал он, — кем бы он ни был.

— Потому что хотел жениться на мне?

— Потому что не женился.

Я улыбнулась, несмотря на себя.

— Он бы сказал иначе.

— Он не имеет значения. Он отпустил тебя, — Андерс сказал это так просто, что это прозвучало как истина.

В животе всё жгло от желания наклониться и поцеловать его снова, и тоже попробовать его на вкус, и вдохнуть древесный аромат его лосьона после бритья, и запах старых книг, который впитался в его одежду. И, возможно, он тоже наклонился бы и поцеловал меня, если бы я не сказала:

— Я скоро уезжаю, так что даже если бы ты хотел большего, если бы я хотела большего, мы… — я поджала губы и отвела взгляд. — Что нам делать?

Он склонил голову, и его молчание говорило о многом. Наконец он произнёс:

— Кто-то однажды сказал мне, что мы можем взять на себя лишь столько, сколько сможем унести с собой.

Я поджала под себя ноги, наблюдая за ним в тусклом свете.

— А ты бы понёс меня с собой? — и затем, поскольку я не могла вынести тяжести этого разговора, добавила: — Типа, в сумке или…?

Он тихо рассмеялся, вероятно, этому поспособствовал виски в его руке.

— Если ты позволишь, я буду носить тебя здесь.

А затем он взял мою руку, поцеловал ладонь и приложил её к своему сердцу. Я почувствовала, как оно бьётся под моими пальцами, ярко и сильно, его кожа была тёплой, и я ни на секунду не могла представить, что этот мужчина может быть вымышленным, когда он был таким настоящим, прямо здесь. У него были кровь, кости, бьющееся сердце, мозоли на кончиках пальцев, завиток, который никак не хотел уходить с его лба, и глаза, не совсем зелёные и не совсем серые, а ярко-мятные, и этот цвет быстро становился моим любимым.

Почувствовав его пульс какое-то время, я прошептала:

— Я бы этого хотела.

Потому что он был прав: иногда люди приходят в твою жизнь на короткие мгновения и меняют тебя навсегда. Я думаю, он был моим человеком.

И его даже не существовало. Он родился в сознании автора, которым я так восхищалась, — той, кто изменила мою жизнь своими книгами, так что, конечно же, я влюбилась в мужчину, которого она создала. В его предысторию, его остроумные шутки, его мятные глаза, даже в то, как он пах.

Я положила голову ему на плечо, и это было так удобно. Пока по окнам барабанил дождь, мы разговаривали о профессии книжного критика и о том, как это похоже на работу профессора английского. Мы спорили об определении литературной классики, о лучшей приправе и о том, выглядят ли книги эстетичнее, если расставить их по цвету или по названию. Где-то на середине нашего разговора Баттерскотч нашёл нас и присоединился к нам, и к тому времени тело Андерса приспособилось к моему весу, словно приветствуя его. Он был тёплым, мы дышали в унисон, и всё это казалось таким естественным, настолько, что я даже не заметила, как задремала, пока снова не открыла глаза, как мне показалось, всего через несколько минут.

Мы всё ещё были на кушетке, но я свернулась калачиком прижавшись к его боку, положив голову ему на грудь, в то время как он опирался на подлокотник, обняв меня одной рукой, а другой держал открытую книгу, которую читал. Свет лампы был тусклым, камин погас, и по тяжести в глазах я поняла, что проспала дольше пары минут.