Я ковыряла кутикулы, раздумывая, как подойти к нему, чтобы сказать, что мне жаль. Мне ведь было жаль, не так ли? Как бы то ни было, мне нужно было повести себя по-взрослому.

Слезши с барного стула, я извинилась перед Уиллом и Джуни, которые обсуждали ремонт гостиницы, и подошла к нему.

Он даже не оторвал взгляда от книги, переворачивая страницу и произнося:

— Гейл сказала мне, что ваша машина сломалась?

Мои плечи расправились. Я уже знала, что это плохая идея.

— Должно быть, она сломалась, когда я уклонялась от вас под дождём.

— О, поверьте мне, — сказал он. — Я сожалею о том, что стоял под дождём так же сильно, как вы, вероятно, сожалеете о том, что промахнулись.

— Ерунда, я не хотела помять свою машину.

Он фыркнул.

Я поморщилась. Почему каждое взаимодействие с ним было похоже на обмен колкостями? Просто находясь рядом с ним, моё тело словно пронизывало электричеством, и мне хотелось бы сказать, что это не вызывает привыкания. Я ненавидела тот факт, что, если бы он не был всегда таким угрюмым, он мог бы быть красивым. Ну, я полагаю, он и так был красивым, но недосягаемым, как кусок льда в морозилке, который никогда не растает. И я ненавидела то, что это вызывало у меня желание узнать его получше. Как головоломка, которую я не могла решить, но я была упрямой. Его белокурые волосы слегка завились от вечерней влажности, его мятные глаза были острыми и яркими, когда он, наконец, перевёл взгляд на моё лицо и изучил его.

— Вы здесь, чтобы пырнуть меня в бедро? — ехидно спросил он. — Вцепиться в горло? Вырезать мне сердце тупой ложкой? Закончить начатое?

— Мы оба знаем, что сердца у вас нет, — я цокнула языком.

Его брови поползли вверх, но спорить он не стал. Его взгляд скользнул за мою спину, к Джуни и Уиллу.

— Помните, что в понедельник вы уезжаете, — сказал он, возвращаясь к книге. — Какую бы волну вы ни подняли, вы не задержитесь, чтобы увидеть, что она смоет. Так что не разрушайте их жизни.

— Так же, как вы думаете, что я разрушила свою?

— Я этого не говорил.

Мои пальцы сжались в кулаки.

— Вы ужасны.

— Да, так и есть, — затем он послюнявил большой палец и перевернул страницу, эффектно отмахнувшись от меня.

Красный след всё ещё виднелся на его щеке, и капля стыда расцвела в моей груди. Как я могла так сильно кого-то ненавидеть и всё равно хотеть извиниться за то, что была ужасной? Однако я подавила это чувство, потому что сегодня он не заслуживал моих извинений. Он был неправ — насчёт меня, насчёт того, чего я хотела от водопада, насчёт моей жизни.

Я вернулась на своё место, и ни Джуни, ни Уилл не задали вопросов о нашем разговоре. Вероятно, они поняли, что он прошёл не очень удачно, так что я ела свой подгоревший гамбургер и слушала, как Джуни и Уилл обсуждают ремонт гостиницы, и пыталась забыть о недавней ссоре или о том, почему его слова всё ещё ранили.

Ты одинока.

Я не была, но он-то точно был.

С привидениями

Уилл доел свой бургер и поспешил уйти из бара, чтобы пораньше вернуться в гостиницу. Он хотел принять душ и прибраться за собой до моего прихода. Я заверила его, что меня не волнует беспорядок — они предоставляли мне ночлег, и этого было более чем достаточно, — но он и слушать ничего не хотел. Так что мы с Джуни остались доедать свои бургеры, а затем неспешным шагом отправились обратно в «Нарциссовую гостиницу». Пока мы прогуливались, ютясь под маленьким зонтиком, который одолжила нам Гейл, мы с Джуни разговаривали так, словно знали друг друга десятки лет. Это было похоже на встречу с частичкой моего сердца, которая откололась много лет назад, и на воспоминание о том, как именно она билась.

Часто во время обеденных перерывов в колледже, где я преподавала, мы с другими профессорами углублялись в постмодернистскую и критическую теорию, обсуждая парасоциальные отношения читателей с авторами, фанфики и вопросы собственности на текст. Мнения всегда расходились — некоторые профессора считали, что история принадлежит автору, а мы лишь подглядываем в окно. Другие профессора полагали, что все истории должны стать частью всеобщего достояния, свободными для использования и преобразования так, как нам заблагорассудится.

Я же часто доказывала, что как только книга закончена, как только она написана, опубликована и выпущена в мир, она больше тебе не принадлежит. Она становится нашей — общей. Ты рассказываешь историю, а мы её интерпретируем.

Поэтому я знала, что эта Джуни не была моей Джуни — не той, которую я представляла в своей голове. В ней были черты, которые казались мне незнакомыми. Родимое пятно на её шее выглядело не совсем так, как я представляла, и она ходила, слегка ссутулив плечи, словно всегда рвалась вперёд. Честно говоря, я почувствовала облегчение, потому что раз она не была плодом моего воображения, значит, я, скорее всего, не умирала где-нибудь на обочине дороги.

С другой стороны, это означало, что она либо была частью чьего-то чужого воображения, либо она была реальной. Что всё это было реальным.

И это тоже с трудом укладывалось у меня в голове.

Когда мы подошли к городской площади, я рассказывала ей о том, как мы с Пруденс ходили на курсы гончарного мастерства в колледже и в итоге слепили вазы фаллической формы. Преподавательница не оценила шутку. — Но они отлично работали как бонги, — добавила я, и Джуни покатилась со смеху.

— О боже мой, я обожаю эту девушку Пру. Где она сейчас? — спросила она, смахивая слезу.

Я замялась. Над нами часы пробили семь. Колокола прозвенели громко и звонко, их резонирующий гул рикошетом разнёсся по зданиям, словно жужжание.

Джуни почувствовала, что сказала что-то, что меня расстроило. — Блядь, извини, это было бестактно. Тебе не обязательно мне рассказывать.

— Всё в порядке, — я пожала одним плечом. Мы остановились на углу улицы. Напротив тротуар сменялся зелёным парком у подножия часовой башни, где бегала семья, гоняясь за маленьким корги по кличке Август. Дело было не в том, что я не хотела рассказывать Джуни, просто я боялась, что это прозвучит глупо. Что я буду звучать глупо. — Она в Исландии со своим парнем. Думаю, он собирается сделать ей предложение.

— О-о, это так шикарно.

Я согласилась.

— Он хотел сделать это уже целую вечность. Я за них рада. Искренне.

Под лёгкий шум дождя она изучала моё лицо.

— Но…

— Это так заметно?

— Нет, но на твоём месте я бы немного расстроилась.

— На самом деле дело не в неделе в домике. То есть и в ней тоже, но не только. Мы… должны были всё делать вместе, — сказала я наконец, и мне показалось, что у меня с души свалился тяжкий груз. Я смогла вздохнуть. — На самом деле мы всё делали вместе. Мы вместе прокололи уши в двенадцать лет, впервые полетели на самолёте в шестнадцать, и у нас обеих был первый поцелуй на выпускном — чёрт возьми, даже наши месячные начались с разницей в неделю. Мы вместе учились в колледже, вместе его окончили, вместе влюблялись, ездили в отпуска, отмечали важные события и… и… я никак не могу выкарабкаться из этого — этого состояния, в котором оказалась. Она выйдет замуж, заведёт детей, а я просто… стою на месте, — я крепко зажмурилась. — И мне страшно.

Она остановилась и взяла меня за руку своей свободной рукой. Дождь стекал с краёв зонтика, создавая вокруг нас занавес.

— Эй, всё хорошо.

Но это было не так.

Мне следовало бы заметить знаки, но годами я была просто… довольна… следуя за Лиамом по туристическим тропам, цепляясь пальцами за спину его рубашки, словно ребёнок, пока мы пробирались сквозь толпы на концертах, и позволяя ему вести нас туда, куда он хотел. Мне следовало понять, что он никогда не оглядывался, чтобы проверить, иду ли я за ним. Его взгляд всегда был устремлён вперёд, и именно это я в нём любила, но в конце концов оказалось, что я просто не была достаточно важна для него, чтобы он оглянулся.

Ни разу.

Джуни снова сжала мою руку.

— Бояться — это нормально. Некоторые вещи даются нелегко, и иногда с ними не справиться в одиночку. Ты говорила с Пру о каких-нибудь из этих чувств?