Часовая башня позади меня начала отбивать полдень этой яркой, отчётливой песней, которая гудела по всем зданиям так громко, что я вибрировала вместе с ней. Я закрыла глаза. Позволила этому гулу пройти надо мной, сквозь меня, вокруг меня, пока он не растворился снова в звуках города: пении птиц, жужжании насекомых и отчётливой болтовне жизни.
Он кивнул и отвёл зонт назад. Дождь прекратился, и то, как послеполуденный солнечный свет танцевал по городу, напомнило мне свет на дне аквариума. Вниз по улице владельцы магазинов снова открывали свои двери и выставляли меловые доски, махая друг другу в этой свойственной маленьким городкам манере, как будто они были совершенно счастливы от того, что каждый день был точно таким же, один час перетекал в другой, в дни, недели и месяцы, где ничего никогда не менялось, никогда не преображалось, вплоть до перелистывания страницы.
— Добро пожаловать, — сказал он, закрывая зонт, — в Элоратон.
Начало книжного клуба
Иногда книга может изменить твою жизнь.
Это трудно объяснить тому, кто не читает или чьё сердце никогда не тянулось к истории так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся пополам. Одни книги — это утешение, другие — передышка, третьи — отпуск, урок, разбитое сердце. К тому времени, когда я прочитала книгу, изменившую мою жизнь, я познакомилась с бесчисленным множеством историй.
Поначалу это не казалось чем-то особенным. Это был любовный роман, который я купила в местном независимом книжном магазине, потому что у него была забавная обложка, а я любила истории про маленькие городки, и у меня был самый трудный год бакалавриата. Мир казался серым, и от одного вида книг меня тошнило из-за всей этой тревоги по поводу ночных эссе, среднего балла и стипендиального финансирования. И книга просто стояла там. Это был экземпляр на полке, зажатый между Бронте и Гэблдон, на единственном стеллаже, отведённом для любовных романов.
Книга только что вышла, но на неё уже была скидка в 50 процентов, и я решила, что на сдачу смогу ещё купить чашку кофе в «Starbucks» через дорогу.
Момент был таким непримечательным, таким обычным.
Иногда именно так и бывает. Иногда твоя любимая книга просто поражает тебя как гром среди ясного неба.
«Нарциссовые грёзы» были оригинальным изданием в мягкой обложке. Первой в серии из пяти книг под названием «Квинтет Кихотик-Фоллс». Она была написана женщиной не намного старше меня. Я представляла, что мы могли бы быть подругами в старшей школе, может быть, однокурсницами в колледже. Я бы подошла к ней и как бы невзначай сказала, что она написала роман, изменивший мою жизнь.
Она заставила меня вспомнить, почему я любила читать.
Я слышала, что книги делают подобное, но всегда думала, что это метафора, красивое чувство.
Я никогда не думала, что это происходит на самом деле.
И из-за этого я пошла в аспирантуру изучать библиотековедение и информатику, устроилась на должность ассистента в свою альма-матер, и вот так я стала профессором английского языка, чей вкус подвергали сомнению многие мои коллеги. Но опять же, они всегда лгали, когда говорили, что их любимая книга — «Лолита» или «Бойцовский клуб». (Был один парень, который сказал, что его любимая — «Хоббит», и ему, по крайней мере, я поверила.)
Поэтому, когда однажды осенним днём, через четыре года после того, как я впервые прочитала «Нарциссовые грёзы», Пру пришла в мой кабинет без окон, принеся с собой тыквенно-пряный латте и тёплое печенье, которое она только что испекла дома, и рассказала мне о клубе любителей любовных романов, я была заинтригована.
— И как ты нашла этих людей? — спросила я, откусывая кусочек сникердудля (популярное в США печенье из мягкого песочного теста, которое перед выпечкой обваливают в смеси сахара и молотой корицы). Пру всегда пекла лучшее печенье. Тёплое и липкое, тающее во рту. Если бы меня не обсыпало каждый раз, когда я ела сахар, у меня был бы полный рот кариеса из-за неё.
Она села в потёртое кресло по другую сторону моего заваленного бумагами стола.
— В интернете.
— Абсолютно исключено, — немедленно сказала я.
Пру наклонилась вперёд.
— Да ладно, Элси, просто выслушай меня секундочку? Я ведь принесла тебе кофе, — добавила она, и я сделала ещё глоток своего латте. Полагаю, я была должна её выслушать, даже если ответ в любом случае будет категоричным «нет».
Я вздохнула.
— Ладно. Так ты познакомилась с ними в интернете, но откуда ты знаешь этих людей?
Она попыталась скрыть улыбку, думая, что, возможно, всё-таки переубедит меня.
— Я начала переписываться с JakesNob42 о том, что издатель откладывает выход «Вернуть отправителю» на несколько недель, и мы просто начали… разговаривать. О книжном клубе. Они знают несколько человек. Я знаю тебя…
— То есть ты спланировала книжный клуб в интернете с кем-то, кто добровольно выбрал себе никнейм JakesNob42…
— О боже мой, — она закатила глаза. — Ты только на днях жаловалась, что тебе не с кем поговорить о книгах, которые ты читаешь, а теперь я прихожу к тебе с отличной идеей, и ты не можешь пережить никнейм. Что, смею заметить, — она подняла палец, — немного иронично, если вспомнить твой никнейм из старшей школы.
Я громко отхлебнула латте.
— Я не знаю, о чём ты. SparkleLlamaCullen был отличным никнеймом.
— Это было… как говорит молодёжь? Кринж?
— Молодёжь больше не говорит «кринж», — ответила я.
Я театрально вздохнула и покачала головой.
— Благослови их маленькие сердца…
Она подавила желание снова закатить глаза и достала телефон.
— Я просто говорю, что присоединяюсь к этому суперпошлому книжному клубу, и тебе тоже стоит.
— Неужели он правда будет суперпошлым?
На что она ответила:
— Мы начинаем с Рэйчел Флауэрс. Так что это уровень обнимашек Эмили Генри, но, думаю, мы плавно перейдём к омегаверсу и сексуальным спорам.
Я открыла рот. Снова закрыла. Одарила это долгим и очень, очень глубоким раздумьем. Было бы здорово посидеть и поговорить о романах с людьми, которым нравится просматривать отделы любовной литературы в книжных магазинах. Или, по крайней мере, это было бы занятнее, чем в третий раз болтать с Элмером Уильямсом о новейшем переводе «Беовульфа». Не то чтобы в академических дискуссиях было что-то плохое — я была профессором английского языка; я любила вдохновенно рассуждать о нюансах отношений Аполлона и Диониса в «Метаморфозах» Овидия или о байронификации «Вампира». Но сесть с почти незнакомыми людьми и просто поговорить о прекрасном милом знакомстве? О широком романтическом жесте?
О, замри, моё бьющееся, истекающее кровью сердце.
— Мне правда нравится Рэйчел Флауэрс, — наконец призналась я, и Пру поиграла бровями. Потому что она меня поймала. Она знала, что поймала.
— Нет, ты любишь Рэйчел Флауэрс. И по счастливому совпадению, так же, как и все остальные в книжном клубе. Так я их и нашла. Мы начинаем с первой книги, а следующие две будем читать в течение октября и ноября, так что когда в феврале выйдет четвёртая…
— Мы будем готовы, — закончила я.
— Мы?
Я сделала ещё глоток своего латте.
— Ладно. Ты меня раскусила.
Она подмигнула.
— Попалась на крючок. Я знала, что ты одумаешься, — затем она встала и стащила мятный леденец из вазочки на моём столе, зарезервированной исключительно для мальчиков-первокурсников, которые каким-то образом не понимали, что гигиена подразумевает чистку зубов перед их занятиями в восемь утра. — Мы встречаемся по видеосвязи в четверг. Сразу после твоего курса английского 101. Приходи ко мне, и мы сможем вместе присоединиться к звонку?
— Ладно, ладно, — я посмотрела на часы. Подходило время комедий Шекспира, курса, который я не преподавала, но профессор взял отпуск после того, как заразился мононуклеозом (вместе с, что загадочно, другим профессором в школе медсестёр), поэтому мне выпало учить об укрощении строптивых. — Надеюсь, это не будет слишком странно.
