За её спиной на стене висел большой холст с изображением Исаакиевского собора в летний вечер, когда его золотые купола заливал закатный свет. Катя повернулась к картине и долго рассматривала массивные опоры и тёмные фигуры над входом. Волшебство этого архитектурного шедевра было неоспоримым, и каждый раз, глядя на него, память уносила Катю в Петербург: то в один период жизни, то в другой. Но чаще всего картина напоминала о дне, когда четыре с половиной года назад Катя поняла, что должна возвращаться домой.

Папа не вставал уже несколько дней. После инсульта восстановление шло медленно, но он продолжал активно участвовать в жизни семьи: давал советы, принимал важные решения. Катя понимала, что нужна родителям, как и братья, которые уже жили там. Но внутреннее сопротивление возвращению мешало просто собрать вещи, закрыть все вопросы и уехать. Долг звал её домой, а сердце не хотело связывать себя с Лозами.

Годы жизни в Питере во время учёбы на факультете иностранных языков и потом, с любимыми когда-то мужчинами, помогли создать правильный фасад милой девушки из культурной столицы. И Катя придерживалась этого фасада, пока отец не слёг окончательно. Оттягивать больше было нельзя. На нервной почве она спешно разорвала отношения с Никитой, уволилась с университетской кафедры и собрала вещи. Просто пришло время возвращаться домой.

А что привело домой Павла?

Она тогда не успела. Успел ли он?

Папа умер в день, когда она уже ехала к нему. Утром Катя выехала из Санкт-Петербурга, а в обед Митя повёз отца в областную больницу. Становилось хуже с каждым днём. Его только успели принять в реанимации, когда остановилось сердце. Она не успела. Тянула, чего-то ждала, хотя знала, что нужна именно здесь, в Лозах, где жила вся её семья.

Жизнь разделилась на до и после. Теперь каждое событие из прошлого, которое вспоминала Катя, сопровождалось отсчётом, когда она говорила сама себе: «До папиной смерти один год и семь месяцев» или «до папиной смерти четыре дня».

В день, когда она поняла, что больше никогда в жизни не хочет видеть Павла Самсонова, до папиной смерти оставалось шестнадцать лет, один месяц и восемь дней. А теперь он снова здесь.

Ему было одиннадцать. Чёрные кудри окружали его голову, а худощавое тело прикрывал оранжевый свитер. Они играли в мяч всей детской толпой на лугу возле дома тёти Зины-продавщицы. Паша смеялся и бросал мяч, выхватывая его с ловкостью, которой Катя раньше не замечала ни у кого. Красивый, улыбчивый, добрый мальчик с огромными карими глазами смотрел на неё с такой радостью, когда она ловила его подачи.

А потом она следила за ним из своего окна, видя, как он живёт в доме дедушки. Павлик переходил из комнаты в комнату и на кухню, ел, смотрел телевизор, читал, а Катя наблюдала за ним издали, чтобы он ни о чём не узнал. Откуда он взялся такой красивый? Даже столько лет спустя Катя могла сказать, где именно надо встать в старом доме, чтобы видеть каждое движение в доме Самсоновых.

Старец на Исаакиевском соборе всё так же смотрел в небо, держа руку у груди. У него, наверное, было столько же вопросов к этому миру, сколько у Кати. И столько же молчания в ответ.

Когда на следующее утро Паша вышел из дома, Катя в куртке не по размеру и бордовой шапочке, надвинутой низко на лоб, двигалась вдоль своего забора. Вчера ближе к ночи он написал ей сообщение, уточняя время, и она ответила лишь спустя пару часов, что будет готова к половине десятого утра. Погода была неоднозначная. Паша уже несколько раз выскакивал на улицу, но так и не понял, ждать тепла, или дождя, или надо уже расслабиться и просто ничего не ждать. Он предусмотрительно надел резиновые сапоги и темно-синий зимний пуховик, в котором приехал из города, серая шапка и перчатки тоже пригодились.

– Доброе утро, – сказал он первым, приближаясь к калитке.

Сразу за забором стояла его серебристая «Тойота». Паша ни разу не садился за руль с тех пор, как приехал. «Надо бы прогреть двигатель», – подумал он, выходя за ограду.

– Доброе утро, – мягко ответила Катя, глядя на него снизу-вверх выразительными серыми глазами.

Пашу цепляли эти глаза: широко раскрытые, строгие и не подкрашенные. Они щекотали нервишки, как будто проверяли, чиста ли совесть. Это слегка походило на вызов, поэтому он без стеснения смотрел на Катю в ответ.

– Как спалось? – поинтересовался он, хотя ему было совершенно не важно, спала ли Катя вообще сегодня или в другие ночи. Сам он сегодня спал хорошо, потому что вчера за ужином выпил пару рюмок, даже вставать не хотелось.

– Спасибо, всё в порядке, – вежливо сказала соседка, натягивая на тонкие белые кисти бесформенные поношенные перчатки темно-серого цвета. – У тебя есть пожелания по маршруту? – Катя снова подняла на Пашу глаза и уставилась, сосредоточив на нём внимание.

Он хмыкнул, подумав, что она реальная сова, не зря в детстве все так её называли.

– Я бы до реки сходил для начала.

Не спеша ребята двинулись по деревне с намерением повернуть к реке. Пока Паша выбирал дорогу, стараясь не наступать в лужи и земляную кашу, потому что это было не только грязно, но и опасно – на чернозёме легко съехать в кювет, даже передвигаясь на своих двух, Катя рассказывала о соседях, чьи дома они проходили. 

– Этот дом заброшен, – указала она на бледно-голубую избу на перекрестке, краска на фасаде была уже такой старой, что шелушилась, словно сухая кожа, – я с детства не видела, чтобы тут кто-то появлялся. А раньше, помнишь, бабушка Дуся жила? Мы вечно бегали от её коровы. А тут Игнатьевы, – она показала на другой дом, – наши ровесники, сейчас они только летом приезжают с тремя детьми. 

– Саня? Оля? – вдруг заговорил Паша, перебирая имена, всплывающие в его голове сами собой. – Оля, кажется, сильно младше была, а Сашка примерно как я…

– Да-да, как раз Саша и приезжает с семьёй. Каждое лето тут. – Катя указала на дом справа. – А этот дом купили. Сюда приезжают дети Кораблёвых, они тоже купили дом, через один от Лили.

– Круглый год многие живут?

– Нет, всего четыре двора. И два из них – это мы. Но нас много, – с улыбкой ответила Катя и Паша впервые увидел её настоящую широкую улыбку, не похожую на ту, с которой она встретила его вчера.

– Сколько вас?

Ребята повернули к реке и шли по грунтовой дороге мимо чужого двора, огороженного круглыми тонкими палками, способными защитить только от крупного скота. Всё кругом было черным, коричневым и серым, но зато небо голубое-голубое, словно кто-то разлил воду, в которой споласкивал кисточку, рисуя акварелью.

– Мама, Митя с женой и дочкой, я, Ваня, мамина племянница тётя Света и дядя Витя Громов, ты должен его знать, он через дом от нас всегда жил.

– Он же пьяница был уже тогда?! – вдруг воскликнул Паша, словно удивляясь, что такой персонаж всё ещё жив.

– Да, раньше был пьяница, а потом перестал, – уверенно ответила Катя. – Он – хороший человек, смог остановиться. Очень помогает нам в хозяйстве: ремонты, техника и прочее. И твою печь, между прочим, именно он содержал в порядке всё это время.

– Спасибо ему, – впечатлённо ответил Паша. – А Ваня кто такой?

– Ваня – мой младший брат, ему сейчас пятнадцать.

Паша кивнул, разглядывая природу, прикидывая, что, наверное, именно этого мальчишку он несколько раз видел в окно – высокий блондин, за ним каждый раз брел ретривер.

– И вы живете здесь постоянно, я правильно понял?

– Да, мы все живём тут круглый год. У нас свой гостиничный комплекс «Громов».

Паша удивленно повернулся к соседке. Меньше всего он ожидал, что кто-то может из чего-то в Лозах сделать бизнес. Он даже не ожидал, что среди его ровесников могут найтись люди, осознанно выбирающие жизнь в деревне, тем более в этой. 

– Я удивлен, честно, – задумчиво произнёс он. Потом снова обернулся к девушке: – То есть ты всю жизнь так тут и прожила?

– Нет. В детстве мы жили в городе, а сюда приезжали только на каникулы.