– Осуждаешь, – снова произнёс Паша, продолжая рассматривать её. Катя видела боковым зрением, что он смотрит. 

– Нет. 

Паша затушил сигарету, бросил окурок в железную банку из-под тушёнки и одним движением притянул девушку к себе – обхватил рукой за плечи и словно укрыл, буквально уткнув в свою грудь. В этих объятиях было что-то горькое, подумала Катя. Она чувствовала в них отчаяние одиночества и боли, а ещё как будто он не только искал у неё поддержки, но и пытался дать её сам. Катя аккуратно высвободила руки и положила их Паше на спину, стараясь не сжимать слишком крепко, чтобы это не выглядело двусмысленно.

– Если бы ты позвала того парня с собой, он бы поехал.

– Зачем ему это? – глухо пробубнила Катя из подмышки. 

– Чтобы быть с тобой? – предположил Павел. – Чтобы видеть тебя каждый день? Чтобы обниматься с тобой в пьяном состоянии, стоя где-нибудь на повети в темноте?

– Ну разве что для этого, – ухмыльнулась она. 

Паша чуть отстранился и внимательно посмотрел девушке в глаза. Эти масляные глаза пронизывали насквозь, и интенсивность взгляда не оставляла сомнений, что сейчас он видит в ней женщину, а не Сову Громову – соседскую девочку из детства.

– Я бы поехал уже ради этого.

Катя в ответ только криво улыбнулась.

– Не веришь мне?

Отрицательное качание головой.

– Ну и не верь, – обиженно сказал Павел, выпустил её из объятий, закрыл большую дверь во двор, поднял бутылку с остатками пива и сигареты и просто пошёл внутрь дома.

Катя не чувствовала, что должна за что-то извиняться, но и оставаться стоять в темноте повети не собиралась, поэтому просто пошла следом, намереваясь выйти за дверь. Когда Паша выключил лампочку в задней части помещения и двинулся к кухне влево, она направилась направо к крыльцу.

– Спокойной ночи, – спокойно произнесла Катя, открывая тяжелую дверь. 

На улице она снова натянула на голову шапку. Ночной ветер разыгрался и агрессивно задувал с реки, пролетая между старыми домами на другой стороне дороги. Деревья шумели. Навстречу выбежал Ромео, уши у него летали на ветру, как и Катины волосы. Смотрелось забавно, но сейчас ей совсем не хотелось улыбаться. Этот человек из дома за спиной забрал у неё всю энергию. На что он обиделся? Разве она сделала хоть что-то, чтобы вызвать такую реакцию? Не поверила в красивые слова о преданности, если бы это были их отношения? Разве она не имела права не поверить? Почему она должна в такое верить вообще?

Разве есть хоть какие-то основания верить ему? Доверять ему?

Катя погладила любимого пса и подняла глаза на свет в окнах старого дома, где провела детство, глядя на кудрявого мальчика по соседству.              

Я опустила глаза, вспоминая день, который был вторым по значимости для меня в детстве.

Семнадцатого августа у нас была дискотека в клубе. После вчерашней ночи и Пашиных поцелуев я не могла думать ни о чем другом, кроме него. Я хотела гулять с ним, обниматься с ним, держаться за его руку. Мне просто хотелось вернуть вчерашний день и прожить те минуты заново. Но это было уже невозможно, и я, преодолевая каждое мгновение нового дня без него, представляла себе вечерние танцы.

Утром приехали родители. На завтра уже был запланирован отъезд в город: приближался учебный год, и нас увозили домой. Это было отдельным поводом для тревоги, но я еще вчера, засыпая, решила, что подумаю об этом потом, а сегодняшний день проведу без печали. Мама, однако, не давала мне продыху, заставляя разговаривать и рассказывать о каникулах. Папа тоже с энтузиазмом взялся за нас с Митей: мы полдня провели в лесу, собирая ягоды и грибы, потом всё это чистили и перебирали. А я только и делала, что смотрела то на часы, то в окна на дом за забором.

Наконец я освободилась и могла собираться в клуб. Митя сразу сказал, что поедет с друзьями на мотиках, предлагал отвезти, но я так надеялась пройти эти три километра до Духового с Пашей за руку, что отказалась, сославшись на желание прогуляться. Брат, конечно, выпучил глаза, назвав меня странной, но спорить не стал. А мама попросила его проследить, чтобы я не возвращалась обратно одна в темноте.

Проходя мимо соседского забора, я увидела в саду деда Ваню и спросила, дома ли Павлик. Тот ответил, что он уже давно убежал. Я сначала расстроилась, но потом подумала, может, встречу его по пути, и снова воодушевилась. Я грезила нашей встречей. Представляла, как мы будем танцевать все медляки на этой дискотеке, а потом сбежим в темноте, чтобы побыть наедине.

Впервые в тот день я увидела его, когда он ржал с парнями на крыльце клуба. Музыка внутри уже играла, вокруг толпилась молодёжь. Кое-кто курил, по площадке бегали дети. Взрослых тоже было много: они не меньше нашего хотели танцевать и общаться. Продавщица, почтальонша, местные учителя и библиотекарь, фельдшер, мужики с лесопилки.

– Привет, Паша! – с улыбкой сказала я, подойдя ближе. 

– Привет, – как ни в чём не бывало ответил он, лишь мельком бросив на меня взгляд и возвращая внимание к парням. 

Я прошла внутрь, вытирая потные ладони о штанины джинсовых шорт и поправляя новый лиловый топ, который мама привезла из города. Он был такой модный, я чувствовала себя самой красивой, надев его впервые. В танцевальном зале оглянулась в поисках знакомых, помахала рукой паре девочек, которые вчера были на берегу, и встала к стене. Музыка играла, народ собирался. Паша вошёл, но двинулся вместе с ребятами ближе к сцене, где тусовалась Лиля с подружками. Они все были взрослыми для меня, слишком взрослыми, чтобы идти в их компанию, хотя Лиля приветственно помахала мне издалека.

Я немного потанцевала в кругу знакомых девочек и вернулась к стене, когда заиграл первый медляк. Толпа на танцполе разделилась на пары, многие вышли на перекур, и я снова смогла видеть Павла. В белой футболке и джинсах он продолжал стоять возле сестры, слегка пританцовывая и что-то увлечённо рассказывая Тоне, которая улыбалась ему, как тётя Света улыбается одному из лесорубов, когда они встречаются в магазине (мы неоднократно наблюдали эту картину в тот год). Тоне было девятнадцать. Её микрошорты даже не были видны из-под ярко-розовой футболки, а огромная грудь как раз торчала, почти втыкаясь в Пашин живот. Мне не нравилось в ней всё. Абсолютно всё! Ни улыбка, ни ярко накрашенные глаза, ни этот конский хвост из густых чёрных волос. Мой мальчик нравился ей, я видела это.

Мелодии сменялись одна за другой, медленные песни периодически звучали вновь, самые лучшие для танцев с любимым человеком. Но он даже не взглянул на меня. Ни разу за весь вечер. Его взгляд был прикован к ней, и он как будто не понимал, что она слишком стара для него. Зачем он ей, для неё он – ребёнок!

А потом начался кошмар, потому что на очередной медляк он вытянул её за руку в центр зала. Видеть, как его руки обнимают другую девочку, было физически больно. И они разговаривали, он всё время словно шептал ей на ухо. Что он ей говорит? О чём можно говорить, когда между вами такая пропасть из нескольких лет?

Я умирала. Жизнь буквально выходила из меня с каждой минутой, пока он танцевал с другой.

И вдруг они исчезли. Я отвернулась на мгновенье, а когда снова посмотрела на танцпол, Паши и Тони нигде не было.

Я обошла зал. Лиля и другие их друзья болтали в углу, как прежде. Парни, с которыми он был в начале вечера, ввалились внутрь спустя минуту, смеясь и громко обсуждая что-то увиденное. Я вышла. Прошлась по территории снаружи. Паши не было нигде.

Я не разрешала себе плакать и решила идти домой, пока ещё светло. Оставаться в этой камере пыток не было никакого желания, тем более что главное, из-за чего я пришла, уже не произойдёт. Я могла это понять даже своими влюблёнными тринадцатилетними мозгами.

По пути в Лозы мне встречались жители, которые шли на танцы, их вечер еще только начинался. Они смеялись, радовались прекрасному дню, тем более что сегодня Духовое отмечало день села. Каждому хотелось поговорить, что-нибудь узнать, особенно их интересовало, почему я иду в обратную сторону. Чтобы не видеть всех этих счастливых людей и не отвечать на их бесконечные вопросы, я решила идти через холм по старой дороге.