Хотелось говорить матом, но вчера, когда он выругался, Катя предупредила, что уйдет, если он продолжит, а когда у него случайно снова вырвалось, она и в самом деле пошла домой. Вечером, выпив вторую рюмку, Паша понял, что в его жизни достаточно людей, при которых можно говорить любыми словами, а таких, как Катя, больше нет, и решил, что будет стараться себя сдерживать.

Она слушала его внимательно, иногда поднимая взгляд, переводя его с глаз на губы и подбородок, потом возвращаясь к глазам. Заметив, с каким усилием он сдерживает эмоции, улыбнулась – сначала слегка, потом открыто и широко. Паша опешил.

– Нечестно смеяться, когда я жалуюсь.

– Но ты же не жалуешься, согласись? – легко ответила она, и он знал, что это тоже подкол, потому что если бы Катя назвала его слова жалобой, он бы воспротивился.

– Но ты всё равно смеёшься надо мной.

– Нет, – произнесла соседка и отвернулась, глядя куда-то вдаль. 

– Нет, – повторил Паша, поражаясь, как женщины умудряются одним словом прекратить всякий спор.

Он тоже погрузился в мысли и замолчал, рассматривая крышу своего скромного дома неподалеку от настоящего терема Громовых. А когда-то давно ему казалось, что дедов дом огромный! Ромео прервал Пашины размышления, ткнув в колени носом. Катя передала соседу палку и спокойно произнесла, пока он бросал её собаке:

– Всё проходит, и это пройдёт.

– Как детство, – добавил он.

Катя опустила глаза.

Я подняла глаза.

Мой лучший день из детства? Он был за пару месяцев до четырнадцатилетия.

Август, деревня и я, по уши влюбленная в Павлика Самсонова.

Он уже высоченный, носится на велике по дорогам, на глазах кепка, под кепкой – копна чёрных кудрей. Лиля в тот год больше времени проводила с подругами, но они регулярно вместе приходили на дискотеки в клуб и на реку. Так сложно было поймать его одного, без сестры и деревенских друзей. А мне очень хотелось побыть с ним наедине, и в то же время это очень пугало. Я часами смотрела за ним через окна: как он ест, как он читает, как по вечерам садится в углу, чтобы смотреть телевизор, и пропадает из видимости, и как он одевается, чтобы выйти на улицу. Иногда я присаживалась на подоконник в нашем доме, чтобы и он увидел меня, делала вид, что читаю или рисую. Он никогда не смотрел. Паша на улицу – я тоже на улицу через двор, хватала первое попадавшееся под руку: мяч, велосипед, сачок, корзинку для грибов – лишь бы сделать вид, что всё случайно совпало. Я сходила по нему с ума.              

Шестнадцатого августа мы все ходили на речку: ловили рыбу, разводили костёр, жарили хлеб и сало, пели песни. Нас было человек двенадцать, и, возможно, я – самая младшая. Хотя нет, были еще дети Петровых – Оля и Рома, а Ромке было лет шесть, не больше, но при семнадцатилетней сестре это уже не шло в расчет. В общем, около девяти я поняла, что мне пора домой, если я не хочу пропустить завтрашние танцы в клубе. Попрощалась со всеми и пошла через поле. Время у меня еще оставалось, но лучше прийти пораньше. Митя тогда много катался на мотоцикле и за мной уже не присматривал, они с друзьями из Духового общались отдельной компанией, чаще всего ковыряясь в своих мотиках, доводя их до совершенства.

Мне очень хотелось посидеть ещё с ребятами, в одной компании с Пашей. Я весь вечер наблюдала за ним: как он улыбался, как громко смеялся, как восторженно кричал, когда вытащил огромного окуня. До сих пор помню его счастливое лицо в тот вечер на берегу. И он смотрел на меня. И помогал насаживать червей на крючок. И делился жареным салом. Но в августе солнце садилось рано, а бродить в одиночестве и темноте в полях мне не нравилось, поэтому домой я почти бежала.

Касаясь руками высокой травы, я слегка напевала себе под нос, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, что кто-то может подстеречь меня одну в чёрную ночь, когда услышала позади:

– Сова! Громыч! 

Я обернулась и увидела, что за мной идёт Паша. Он походил на цаплю, вышагивающую на длинных ногах среди болотной осоки. Сердце тревожно стучало: это было чистое счастье – оказаться с ним наедине в такое время.

– Подожди, я тоже домой, – добавил он, когда мы были почти рядом и необходимость кричать пропала. 

Мы поравнялись и из-за узкой тропы пошли очень близко друг к другу. 

– Куда ты так резко побежала? Только что была и вдруг унеслась. Хоть бы сказала, что уходишь. 

Я была в восторге от того количества слов, которые он адресовал мне, еще и упрекая, что я ушла без него. Как будто заботился. Как будто замечал меня в толпе. Как будто я для него тоже что-то значила. Я улыбнулась и опустила глаза. 

– Обещала бабушке прийти до десяти, иначе завтра, она сказала, не отпустит меня на дискач. 

– О, как! – Паша глянул на старые наручные часы с коричневым ремешком. – Ну, время еще есть! Целый час почти. 

Он посмотрел на меня, я кивнула, продолжая идти. Трава касалась моей ладони, и я специально открыла её, чтобы цеплять еще больше. На тёмном небе рассыпались звёзды, и месяц ярко светил над крышами домов вдали. Я мысленно приставила палочку к серпу луны – получилась буква «Р». Значит, растущая. Растущая, как я, как моя любовь к Паше Самсонову.

– Чего молчишь, Сова? 

– А ты? – спросила я в ответ, не зная, о чём можно поговорить, когда едва дышишь в его присутствии. Пусть лучше он говорит. 

– Хочу сходить в сад Семёнова, – ответил он, кивнув подбородком в сторону, где чернели несколько заброшенных домов вдоль дороги к реке. 

– Зачем? 

– Сашка сказал, там рядом с амбаром в кустах валяется рама от финского велика. Надо проверить, интересно же. 

– Сейчас? 

– Пойдёшь? Одному как-то стрёмно, но если с тобой, то я бы и сейчас пошёл.

– Пошли, – только и сказала я, прежде чем мы повернули к домам. 

Мы несколько минут кружили вокруг старого амбара. В темноте невозможно было ничего рассмотреть, поэтому мы шурудили ногами. Ветви каких-то кустов, полные ягод, висели низко над землёй. 

– Думаешь, это смородина тут? – спросила я, слепо глядя на листья и держа на ладони ещё не сорванную гроздь ягод, пытаясь определить на ощупь. 

– Да, смородина, я уже попробовал. 

– А если бы волчьи? 

Паша в ответ рассмеялся в голос. Я, кажется, в этот момент потеряла остатки здравомыслия, чувствуя себя на вершине счастья. 

– Тогда бы ты спасла меня, я уверен! – гордо произнёс он. 

– Мне кажется, я умерла бы тут от ужаса и никого бы не смогла спасти. 

Он снова расхохотался. 

– Громыч, ты ржачная! 

Паша продолжал возить ногами по высокой траве, обходя кругами амбар. Когда он начал удаляться от меня, я в ужасе побежала следом. 

– Не оставляй меня, прошу, – взмолилась я, – мне страшно тут. 

Он протянул руку и взял мою ладонь. Я почувствовала жар, идущий от него. Казалось, ещё минута, и я просто запекусь, как куриные крылышки в печи. 

– Я буду тебя держать, – ласково произнёс Паша. 

Я несколько раз споткнулась, пока ходила за ним, как ослик на верёвочке.

– Громыч? – позвал он, замерев в темноте. 

Я видела его светло-голубую футболку и немного выделялись белые кеды, всё остальное размывалось в тени высоких деревьев заброшенного Семёновского сада. Паша рвал ягоды с куста свободной рукой, а я ждала, что же он ещё хочет мне сказать.

– Ты когда-нибудь целовалась?

Ой.

– Нет, – прошептала я чуть слышно.

– И я нет, – сказал он, а после паузы добавил: – Хочешь попробовать?

– Да.

Паша повернулся и встал передо мной, загородив светлым пятном футболки всё, что я и так не могла увидеть. Когда я, медленно поднимая взгляд, дошла до его лица, чёрные глаза буравили меня в сумраке. Я ждала, не смея двинуться с места. В кино такие сцены показывали по-разному: иногда мужчина кидался к избраннице с поцелуями, иногда они летели навстречу друг другу в страстных порывах, а иногда это было нерешительно и нежно. Я к тому моменту видела уже всякое, но никогда не представляла всерьёз, как кто-то целует меня. И вот он, момент, которого я даже не смела желать осознанно. Вот парень, в которого я была влюблена к тому моменту целых четыре года. Вот мы в чужом саду вдвоём в темноте держимся за руки.