Это художественное произведение. Имена, персонажи, места, названия и происшествия, а также сходство с реальными людьми являются случайными. Или нет:)

У вас есть младший брат? Вы росли рядом с таким человеком? Я вам сейчас расскажу, это особенный вид удовольствия!

У нас большая семья. Кроме меня и Ленки, у наших родителей никого не было, но у мамы есть своя сестра, у папы своя, каждая из них родила по паре детей, а ещё добавьте сюда двоюродных и троюродных кузенов, тётушек, дядюшек и прочих. Мы в детстве иногда путались, кто нам дед, кто брат деда, а кто просто его близкий друг, потому что людей вокруг всегда было много и каждый из них вёл себя так, словно он роднее всех, самый близкий. Все друг за друга стояли горой, вместе праздновали дни рождения, Новый год, Первомай и любой другой праздник, который подворачивался вместе со сменой листа в отрывном календаре. Особенно в деревне у бабушки с дедушкой.

Какие это были чудесные дни, даже целые годы! Я обожала это место и всё, что было в моей жизни вместе с ним.

Летом нас с сестрой отправляли не на море, а в небольшую деревню Лозы в соседней области, где жили папины родители. Сначала я ездила туда одна, а когда Лена чуток подросла, мы все каникулы проводили там вместе. А ещё с нами всегда был Павлик. Хорошенький такой, кареглазый, любимчик всей семьи – наш четвероюродный брат. Помню, как впервые увидела его. Мне было восемь, а ему только исполнилось три года, и он пришёл к нам один из дома своих родных через несколько дворов от нашего. Важный такой, в голубой футболке, которая натянулась на его маленьком круглом животике. На голове кудри почти рыжие, глаза круглые, и большую часть времени он сидел, поджав пухлые губки и рассматривая меня, как инопланетный объект, не вызывающий доверия. А потом вдруг начал разговаривать: о машинах, о собаках, о тракторах и моторных лодках. Его буквально прорвало! Сначала он раздражал меня, но отделаться от Павлика было невозможно, кроме того, бабушка велела за ним приглядывать. В итоге это «чудо света» ходило за мной по пятам следующие двенадцать лет.

Мы быстро нашли общий язык. Он искренне любил меня, верил каждому слову, даже когда я подшучивала над ним в подростковой манере, он делился переживаниями и рос на моих глазах. С Леной у Павлика почему-то не было таких близких отношений. Возможно, она просто пользовалась тем, что за этим дитём присматриваю я, а сама находила себе игры поинтереснее.

Павлик был моей зазнобушкой. С раннего утра и до позднего вечера мы были вместе, расставаясь только на обед, ужин и ночной сон.

Мы росли и менялись. Меняли игры, разговоры, компании, но выбирали друг друга каждое лето. Я так ждала, когда Пашка начнёт взрослеть и вытягиваться, превращаясь из мальчишки в юношу. Летом, когда ему исполнилось тринадцать, нежный красивый мальчик оказался уже почти с меня ростом, кудри к этому возрасту стали совсем черными, а глаза оставались такими же огромными. И я понимала, что совсем скоро мой пухлый малыш превратится в умопомрачительного мужчину, который будет покорять женские сердца без особых усилий. В пятнадцать он был за сто девяносто сантиметров ростом. Мне, двадцатилетней, тогда хотелось только удержать его от глупостей, потому что он казался таким доверчивым и открытым. Смеялся от всякой глупости, слушал, чуть не открыв рот, всё, что несли ему не самые адекватные личности, и обожал говорить со мной о чувствах. Как я любила этого мальчика тогда, просто до боли в груди! И ждала с нетерпением, каким он станет позже.

Но с того лета в пятнадцать Павлик в деревню уже не приезжал – повзрослел и выбрал для себя что-то новое, а потом и вовсе уехал учиться в столицу, куда переехала вся его семья. Общения стало мало, и больше информации я получала от наших родных: поступил в университет, защитил диплом, где-то работает, куда-то ездит, с кем-то встречается. Иногда он приезжал на новогодние праздники, и мы встречались за общим столом или случайно на улице. Мы уже не были так близки, как раньше, но я по-прежнему любила его всей душой. Такими нас воспитали: самое главное – это семья, и неважно, как часто вы видитесь или созваниваетесь, это навсегда родной человек.

А потом однажды посреди семейного торжества тридцатиоднолетний Павлик напился. Да до такой степени, что разбил несколько бокалов, едва не подрался с мужем моей сестры Лены и разругался с половиной родни. Тогда-то я и поняла, что мальчик вырос, а тот, кого я знала, навсегда исчез внутри этого снежного человека, быдла, который думает, что жизнь в Москве прощает ему всё, а родные отнесутся с пониманием к любым выходкам.

Все эти годы мы поддерживали контакт, но виделись крайне редко. Уже не было того влияния друг на друга, с которым мы взрослели и наполняли свои душевные сосуды. А теперь я смотрела на Павла и не узнавала. Мне кажется, его уже никто не узнавал, даже собственная мать. Я видела, с каким стыдом она наблюдала за его пьяными плясками и громким смехом, больше похожим на издёвку.

День спустя он звонил мне. Снова выпивший. Снова пытался говорить о том, как все неправы, и на этот раз упоминал имя моего мужа тоже, упрекая Мишку в том, что он не поддержал его когда-то много лет назад, а теперь всё это вот так ему аукнулось.

А потом, с трудом ворочая языком, он неожиданно произнёс:

– Мне так страшно, что я боюсь дальше… Лиля, помоги мне.

– Помочь в чём? – удивилась я.

– У меня проблемы, я не справляюсь…

– Позвони, когда будешь трезв, – спокойно сказала я. – Если ты повторишь свою просьбу трезвым, мы обсудим, чем я могу помочь.

Чтобы он перезвонил, потребовалось четыре года.

– Созвонимся? – написал однажды вечером Павел.

– Да, – почти сразу ответила я, вылезая из спальни, где только что заснула моя младшая дочь Даша.

Звук на телефоне был выключен, но любое неосторожное «алло» могло поднять мою неваляшку, и вечер сразу станет длиннее на полтора-два часа. Аккуратно и плотно закрыв за собой дверь, я проверила, улеглись ли мальчишки, и заглянула в гостиную, где за компьютером продолжал работу Миша. Отчетный период требовал максимума внимания даже в такое время, а у некоторых еще и мозги на ночь глядя только лучше начинали соображать. Я поцеловала его в макушку, давая понять, что освободилась, и прошла на кухню.

Мобильный зажужжал, когда я уже заварила себе чай. На дисплее появилась Пашкина улыбающаяся физиономия. Этот снимок он прислал мне после какого-то своего корпоратива на прошлой работе, а я увидела в изображении своего кудрявого когда-то Павлика.

– Ну, привет, – с улыбкой сказала я, усаживаясь с кружкой за стол.

– Привет, Лилёк-длинный носок, – произнёс Паша, заливаясь смехом, слегка наигранным, как мне кажется.

Это он вспомнил случай пятилетней давности, когда я, с большим трудом сняв резиновый сапог, осталась с длинным гольфом на ноге, свисающим почти на двадцать сантиметров дальше ступни. Меня уже давно не смешила эта история, и тем более я не испытывала удовольствия, что он называл меня таким дурацким прозвищем, как будто нам по семь лет. Ему тридцать пять, а мне сорок. И вообще я во всем этом увидела только весьма жалкую попытку изобразить из себя успешного мужика, при том, что нам обоим была известна истина.

– Как ты? – спросил он, закуривая сигарету.

Мы виделись несколько недель назад, сразу после Рождества, когда Павел приезжал вместе с родителями на юбилей нашей тёти. В начале вечера мы успели пообщаться о жизни: он рассказал про свою девушку, которая в те дни ездила на собственную родину, я немного послушала про его коллег, мы повспоминали детство и общих знакомых. Потом, примерно к середине торжества, уровень алкоголя в его крови поднялся до критических значений, и разговаривать стало совсем неинтересно. Еще больше я волновалась за старших, которые с тревогой поглядывали на огромного детину, веселящегося от всей своей пьяной души. Конец праздника увенчался мужским разговором между Пашей и моим мужем на улице, за углом ресторана, где Миша использовал всё своё влияние, чтобы удержать пьяную дурь внутри моего брата, кричащего своему отцу гадости, а потом перекинулся и на Мишку. Мне было стыдно за Павла, так стыдно! Помню даже, как громко велела ему закрыть рот, потому что он достал уже даже меня, но муж быстро вмешался.