Я не дошла даже до старого дуба, когда шорох в кустах привлек моё внимание.

Когда-то очень давно там стоял дом, много лет назад он сгорел, причем так давно, что на его месте не просто не было пепелища, а уже росли молодые деревья. Для меня это место выглядело мистически – просто участок земли без деревьев посреди леса, словно колодец. Молодая трава доходила до колен, там же можно было найти юные деревца, а всё, что говорило о бывшем здесь когда-то доме, кроме пустоты, это пара трухлявых столбов, которые раньше были частью забора, и страшненькие сливовые деревья, на которых в некоторые годы мы умудрялись находить черносливы. И вот оттуда шли какие-то неопределенные звуки человеческого присутствия. Сейчас уже совершенно невозможно объяснить даже самой себе, почему я решила, что мне надо знать, что там происходит. Это было глупо и небезопасно. Я должна была уносить оттуда ноги, чтобы не попасть в опасное приключение, но я пошла навстречу неприятностям.

Он был там. Мой Паша.

Он целовался с Тоней, тиская её, как тряпичную куклу. Иногда она хихикала, иногда шумно выдыхала, словно стонала. Водила руками по его спине, прижимая к себе, запускала пальцы в кудрявые волосы.

Меня чуть не стошнило от такого зрелища. Я была абсолютно уверена, что вся сегодняшняя еда прямо сейчас окажется на этой траве, где мой любимый мальчик принял решение быть с другой. Я зажала рот обеими руками и со всех ног побежала на дорогу, а потом мимо дуба вниз, в Лозы. К маме. Я рыдала и не могла остановиться. Где-то на середине холма споткнулась и упала на коленки, острые камни врезались в кожу, и боль отдалась по всему телу. Мне хотелось выть.

Я ненавижу его, твердила я тогда. Ненавижу! Я ненавидела и любила. Ненавидела и рыдала навзрыд. Мама успокаивала меня весь вечер, обрабатывая колени и ладони. Я икала и вздрагивала, не обращая внимания на кровавые раны. Они заживут, сердце – никогда.

Это было моё последнее лето в Лозах. Я перестала ездить туда на каникулы. Теперь проводила их в городе и наведывалась лишь в редкие выходные, когда родители настаивали. Я упустила своё время с бабушкой и дедушкой из-за этого, время, которое уже никогда не повторится.

Ненависть оказалась сильнее любви. 

В апреле всё неожиданно позеленело. Вчера не было почти ничего, только – только завязывались первые листочки, а сегодня зеленые ветви уже лезли в окна, не просто постукивая на ветру, а как будто помахивая людям в домах мягкими ладошками. 

Однажды по утру Павел очень удивился, выйдя с первой сигаретой и обнаружив, как изменился мир. В ранние часы температура воздуха была невысокой, но солнце и ясное небо вселяли в заплутавшие души новые неожиданные надежды. Паша отбросил пачку на донышко перевернутого эмалированного ведра у входа и затянулся, вглядываясь в пейзаж. Его дикий сад выглядел наряднее, чем раньше, скрывая неухоженность и разруху от отсутствия внимания хозяев. Вдруг стало немного совестно. Раньше у деда здесь плодоносили деревья, стволы обрабатывали от паразитов, полотна забора стояли ровно, он бы не потерпел ни единой лишней детали, его педантичный идеалист дед. А во времена бабушки было еще и много цветов вокруг дома, особенно в палисаднике спереди, с парадной стороны. Когда она неожиданно умерла, первое лето кое-где в саду еще росли её цветы, потом же всё исчезло. Интересно посмотреть, взойдет ли что-нибудь само в этом году, подумал Павел.

Он продолжал выпивать, несмотря на принятые решения. В основном один, если только Громовы не приглашали его к себе, тогда компанию составлял Дмитрий, но несколько дней назад сосед уехал на вахту, и Паше больше не на кого было рассчитывать. Его угнетало физическое одиночество, но совсем не напрягало в одиночестве пить. Разница с прежней жизнью заключалась лишь в том, что теперь он был в относительной изоляции от разрушительных приключений. Когда он периодически созванивался с сестрой и она понимала, что Павел снова не трезв, Лиля, конечно, сердилась. Потом снова повторяла себе, что он – не её ответственность. А он, смеясь, повторял её прежние слова, что он – своя собственная ответственность.

По вечерам он пил, а утром снова обещал себе прекратить. Однако, когда заканчивалась работа и на улице темнело, алкоголь оставался его единственным другом. А ещё была Сова. Рассудительная, спокойная, строгая, красивая Катерина. Иногда в пьяном бреду она снилась ему – молчаливая, сурово смотрящая прямо в глаза. Были и сны о детстве – в них она, совсем ещё девчонка, неслась от него со всех ног, а потом вдруг падала на колени, вжимаясь ладонями в землю, и плакала. По утру Паша долго не мог стряхнуть этот образ – боль от её падения отзывалась в нём, будто упал он сам. А ещё был сон, где она смотрела на него с безграничной преданностью и любовью, а прекрасные серые глаза лучились счастьем. И хуже всего было то, что Паша проснулся с ощущением острейшей тоски. Тоски по ней. Оттого, что это всё только сон. Он ещё помнил тот пьяный вечер, когда она несколько раз отвернулась от него, игнорируя ухаживания и не веря словам. Был ли он искренен тогда? Паша сказал бы да. Обидно было понимать, что тебе не верят и отвергают даже на таком ни к чему не обязывающем уровне. Но на следующий день они просто снова встретились, как ни в чем не бывало, снова пошли гулять, говорили обо всём и как будто ничего и не было.

Часто компанию в прогулках составлял пятнадцатилетний Иван. Он мог дойти с ними до определенного места, а потом убежать по своим делам, или, наоборот, неожиданно приехать на мотоцикле и провести с ребятами время. Павла удивляла привязанность между этими двумя людьми и открытость мальчишки, готового говорить сестре так много о своих делах; они обнимались и спокойно целовали друг друга в щеки, волосы, лбы. Ваня иногда смеялся и куксился, когда сестра зажимала его в тисках объятий, чтобы чмокнуть, но в другие дни сам накидывал руку ей на плечи, показывая, что все эти телячьи нежности для него не просто уместны, а востребованы. Павлу нравился этот мальчишка, такой же высокий, как он сам, тощий, как кузнечик, любитель баяна и разной дворовой техники. Ваня активно помогал не только по хозяйству в собственной семье, но и деревне в целом: зимой на тракторе расчищал дороги, летом косил траву для местных бабулек, чтобы те могли заготовить сено животным или очистить двор, играл на баяне на местных праздниках, аккомпанируя хору. Он смеялся открыто, говорил прямо, смело смотрел в глаза. А может быть, Паше так нравился этот парень, потому что он удивительным образом походил на свою сестру. Катя… Павел хотел бы, чтобы и она также открыто смеялась рядом с ним, не пряча себя. Её красивая широкая улыбка нравилась ему очень.

Паша достал вторую сигарету из пачки и снова прикурил, глядя на сад. Надо было составить план работ по обустройству территории. И дом, и двор требовали участия, которое мог дать только он. Это его имущество, его единоличная собственность, за которую только он нёс ответственность. Когда дедушка умер, папа вступил в наследство и в тот же день оформил дарственную на единственного сына. У шестнадцатилетнего подростка не возникло вопросов, почему отец принял такое решение, а в тридцать пять Павел неожиданно задумался о причинах. Может, из-за мамы? Может, она не хотела быть связанной с Лозами из-за воспоминаний? Но почему тогда они просто не продали дом тем же Громовым? Катя рассказывала, что когда они начали заниматься бизнесом, они связывались с владельцами домов, в которые давно никто не приезжал, предлагая продать собственность, и территория Самсоновых их особенно интересовала из-за близкого расположения. Но отец отказался. Павел не очень понимал, зачем дом ему, но почему-то не осмеливался даже подумать о расставании с ним. Какая-то очень тонкая нить связывала его сознание с этим местом, и продажа не принесла бы покоя.

У Громовых уже вторую неделю были постояльцы. По деревне разносились детские голоса, создавая ощущение возвращения в прошлое. У гостей, как понял Паша, было трое детей, все до десяти лет, родители много с ними гуляли, и периодически то с одной стороны дома, то с другой появлялись звуки детских игр. Сейчас тоже кто-то из детей с визгом бежал по лесной дорожке в сторону озера, наполняя атмосферу буднего утра чем-то более живым, чем Паша с его вонючими сигаретами.