На следующий день Павел извинился, но все мы понимали, что этим сожалениям небольшая цена. Завтра он снова будет пьян, и окружение снова увидит этого зверя.

Два года назад Михаил пригласил Пашу на работу в московский офис компании, где сам занимал должность уже несколько лет, работая в филиале. И теперь мои любимые мужчины были еще и коллегами. Несколько раз в год они съезжались для корпоративных мероприятий, а я имела все возможности узнавать подробности жизни младшего брата из самых достоверных источников.

– Всё хорошо, живём, – спокойно ответила я.

– Дети в порядке?

– Да. Сам как?

– Да тоже… – начал было Паша, а потом как будто сам себя прервал и произнёс: – Кажется, я дошёл до дна, Лиль.

Наконец-то.

– Помнишь, был у нас разговор однажды…

– Помню, – тут же сказала я, прижимая коленку к груди.

– Мне нужна помощь.

Мы говорили более двух часов, и по большей части это были Пашины рассказы о том, как несправедлива жизнь: как раздражают его коллеги и мешают делать бизнес; как родители докапываются до всего, раздавая взрослому сыну советы; как его девушка Алёна не слышит его просьб, и они с каждым днём всё сильнее погружаются в непонимание. Я задавала вопросы, водила его по кругу взаимоотношений снова и снова, словно заглядывая под простыни и покрывала, чтобы найти источник проблем, хотя источник был очевиден. Когда тебе тридцать пять, корень любой проблемы в тебе самом, что бы мы ни думали, желая переложить вину на других. Но Пашке потребуется время, чтобы дойти до этой мысли, а высказываться об этом вслух на данном этапе я воздержалась.

Мы попрощались, договорившись, что мне нужно время подумать. Я устроилась в кровати рядом со своим крупным мужем, который тут же накинул на меня руку, подминая под себя поудобнее, и ещё долго лежала без сна. Жуткое чувство потери сдавливало сильнее Мишиной крепкой руки. Как будто я упустила собственного ребенка, потеряв его в толпе московского метрополитена. Куда деться от ощущения своей вины? Пусть разница в возрасте у нас не была большой, но для меня Паша всегда был как первый ребенок, он – мой подопечный, я отвечала за него своей головой, когда мы росли, и знала, что бы ни случилось: подвернул ли он ногу сам, треснула ли его я от злости, упал ли он с дерева или велосипеда, порвал ли штаны или зацепился за гвоздь ладонью, прыгая с чердачного окна в стог сена – перед старшими за него отвечала я. И пусть мы давно не дети, пусть на самом деле отвечать за него никогда не было моей ответственностью и тем более не сейчас, но мне потребовалось много времени, чтобы отпустить едкое чувство вины и начать думать продуктивно.

Итак, что мы имели на момент этого телефонного разговора:

Паше тридцать пять. Он не женат и никогда не был. Живёт с родителями, хоть и большую часть времени они проводят на даче. Смысла съезжать не видит. Последние пару лет работает стабильно, а до этого прыгал с места на место, борясь с несправедливостью и нечистоплотностью работодателей. Друзей почти не осталось: несколько мужчин постарше (с которыми он выпивает), парень из нашего города (один остался из компании, остальных уже просто нет) и Алёна, которую, кстати, Паша вообще не причисляет к друзьям. Все его раздражают, он со всеми выясняет отношения, пьёт. Ничего не хочет, верит, что прорвётся, но пока единственное, куда он прорывается, – это всё ниже и ниже под пол. Как говорит мой Миша: «Я думал, мы уже на дне, когда вдруг снизу постучали».

Спала я мало и тревожно, а голова продолжала перегонять мысли, как пастушья собака гоняет овец, и рано утром, еще в состоянии полусна, я вдруг поняла, что надо делать.

Павлик перезвонил в ответ на моё сообщение ещё до семи утра.

– У меня есть идея, – бодро сказала я, добавляя в утренний кофе молока. – Надо сменить обстановку. Кардинально.

– Уехать?

– Уехать. Подальше. В Лозы.

– Что?

– Езжай в деревню, – уверенно произнесла я, игнорируя его сопротивление, которое ощущалось даже в дыхании. – Дом ваш стоит. Дорога есть. Зимой по-прежнему живут и в Лозах, и в Духовом, само собой.

– Что я там буду делать?

– Как минимум, отойдешь от столичной жизни с её ритмом и загруженностью. Посмотришь на жизнь под другим углом. Сменишь привычный уклад. Природа, лес и одиночество, – чем больше я говорила об этом вслух, тем больше уверенности появлялось, что идея стоящая. – Работать можно удаленно, мобильная связь устойчивая, так что по этой части значительных перемен точно не потребуется.

Он согласился не сразу. Спрашивал про дорогу, отопление и о том, что будет делать целыми днями. Я отвечала коротко, оптимистично накидывая варианты. И только когда в трубке наконец стихли вопросы, добавила:

– Это идеальный план, Пашкин, просто поверь мне.

Паша в ответ лишь глубоко вздохнул, и я знала: он поедет.

А две недели спустя, когда я вернулась из магазина с пакетом продуктов к ужину, в кухне меня ждал младший брат и старшая дочь. Паша не выглядел здоровым: худее, чем прежде, под глазами темные круги, без прежнего блеска в глазах. Но при этом он активно демонстрировал напускной энтузиазм и радовался встрече. Мы обнимались, когда двадцатилетняя Нина с выражением шутливой брезгливости на лице произнесла:

– Этот снежный человек пытался со мной заигрывать.

– Не переживай, – рассмеялась я, – он со всеми заигрывает!

Наши с Пашей глаза встретились, и я на себе ощутила гулкую пустоту внутри него. Сколько бы он ни пытался её скрывать – она вот тут, голодной собакой смотрела на меня через него.

Он приехал за ключами от дома в Лозах. Ужинать не стал. Я проводила его до машины, набитой сумками и продуктами, обняла на прощанье и, когда серая «Тойота» тронулась с места, долго смотрела вслед.

Областные дороги в марте напоминали Паше о детстве куда сильнее, чем всё остальное вокруг. Несмотря на идеальный асфальт, ведущий его к родным местам, поля, холмы и леса были всё те же. Они не менялись на протяжении многих километров, лишь слегка изменяли порядок и окрас. Кое-где еще лежал снег, в низинах вода перемешивалась со льдом, на вершинах чернела голая почва. Раньше, в детстве, они ездили в Лозы на папиной машине, и пока отец управлял автомобилем, Паша уходил в собственные мысли, рассматривая мир вокруг. Тогда ему нравилась эта дорога, нравилась её простота. Сейчас всё казалось пустым и неинтересным, хоть и по-прежнему по-отечески красивым.

Дождь начался незадолго до отворотки к Духовому, и значит до пункта назначения оставалось не более десяти километров. Паша снова подумал, что надо было остаться переночевать в городе и выезжать с утра пораньше, чтобы попасть на место засветло. Но нетерпение, с которым он жил в последние годы, с которым встречал каждые перемены и жизненные задачи, не дало здравомыслию ни единого шанса. А потому родные места встретили его темнотой, проливным дождём и весенней слякотью.

Духовое стояло в трёх километрах от Лоз. Село, казалось, выглядело так же, по крайней мере в том, что было видно с дороги в свете фонарей и дождя. Кое-где появились перила и ограждения, защищающие обычную жизнь от дороги. Новые остановки. У школы забор и огороженный стадион. Несколько магазинов и вывески пунктов выдачи. Духовое не было большим, а в детстве оно казалось Паше крупным из-за магазинов, клуба, нескольких линий домов вдоль дороги, скотофермы, школы, лесорубки и почты. Пройти Духовое пешком он никогда не пробовал, хотя на велосипеде и в дальнейшем даже на мотоцикле они изъездили его вдоль и поперёк. 

А после Духового за холмом и лесом, между озером и рекой, стояли Лозы.

Паша съехал с асфальта на гравийную дорогу и сбавил скорость, покрышки издавали хрустящий звук, который он узнал бы и во сне через сотню лет. Летом папа просил закрывать окна, чтобы пыль от этих камней не наполняла машину, но сейчас в дождливый мартовский вечер никакой пыли не было и в помине – только чернота ночи и ни единого фонаря по пути, лишь деревья, наросшие вдоль дороги. Они были повсюду. Паша ещё помнил, как двадцать лет назад по бокам гравийной дороги, сделанной относительно недавно, лежал песок и кое-где среди этих дюн прорастали молодые сосенки и ивы. Годы превратили их в настоящие ельники, пряча песок. Лес сгущался, или так казалось от темноты, нагнетая обстановку. Паша сбавил скорость до минимума, почти ожидая, что на дорогу вырвется какое-нибудь животное. До точки назначения оставалось меньше километра. Навигатор уже предупредил о повороте направо через семьсот метров, когда лес прекратился и дорога повела вниз с холма, открывая справа темное пятно большого озера, а слева старый дом дяди Коли Попова с безжизненными черными окнами. Дядя Коля умер ещё в Пашином детстве: однажды по весне его нашли возле дороги в Духовое, говорили, что сердечный приступ. Паша помнил серо-коричневые валенки, в которых тот приходил к его дедушке. Слева между дорогой и озером стояли ещё два заброшенных дома, в одном раньше жил Строитель, его все так и звали, в другом – дедушкин троюродный брат.