Он молча уставился на неё, продолжая курить, на лице зависла гримаса неприязни, как будто она жаба, запрыгнувшая ему в тарелку посреди трапезы.

– Разговор окончен, – спокойно сказала Катя, не отводя глаз.

– Кто бы сомневался, – ехидно рассмеялся он.

– И знаешь что, уезжай. Я думаю, тебе самое место там, где ты жил все эти годы: в Москве никто и не обратит внимание на твои особенности, а здесь слишком мало людей, чтобы раствориться в толпе.

– Особенности, – с насмешкой повторил Павел.

– Уезжай. Живи свою жизнь, как тебе хочется, по твоим собственным правилам. С людьми, которые готовы в это играть.

– Во что «в это»?

– В твои манипуляции.

Катя замолчала, но не отвела глаз.

Бывали ситуации и похуже, подумала она, а разбитое сердце сложно сломать ещё раз. Но, кажется, ему удалось. 

Паша влетел в дом, грохая дверями, пиная стулья, скидывая с поверхностей всё, что попадалось на пути. В стену сначала летела посуда, потом в ход пошли бутылки, которые он покупал ещё весной, до того, как начал встречаться с Катей. По дому распространялся запах спирта, на старых обоях расцветали желто-оранжевые пятна, стекающие вниз, словно инсталляция художника, а пол был усеян стеклом. Он ненавидел это всё! Грёбаные Лозы! Зачем только он вернулся сюда?! Чтобы попасть во всё это?!

Словно дикий зверь, пойманный в ловушку, он метался по дому, не находя себе места. Потому что не было там для него места! Надо уезжать, сваливать к чёрту! Лучше сгнить в Москве, чем сидеть здесь, видеть её, слышать, как она поёт или смеётся. Паша достал из-под кровати сумку, побросал туда кое-что из важного, что попадалось на пути: какие-то тряпки из одежды, ноут, зарядка, застегнул и, не сбавляя шага, вышел из дома, не удосуживаясь закрыть дверь, просто отшвырнув её от себя обратно.

Сначала сумка влетела в багажник. Затем дверь «Тойоты» захлопнулась с таким грохотом, что где-то вдалеке залаяла собака. Паша впихнул в замок зажигания ключ. Окаменевшие руки дрожали, пальцы впились в пластик руля так, что побелели костяшки.

Машина рванула с места, поднимая клубы пыли из-под колес. Он вылетел на дорогу, не глядя по сторонам. Деревня мелькала в боковых окнах размытыми пятнами: серые заборы, зеленые верхушки яблонь, чьё-то белье на верёвке, но он не видел ничего вокруг. Хотелось кричать, только он не мог разомкнуть губ, сжимая челюсти и с выпученными глазами глядя на дорогу. «Твои особенности», особенности, бл@ть! Глупая женщина! Отшвырнула его от себя, как котенка, прошлась по жизни асфальтовым катком, разметав в клочья. Деревья проносились мимо, знакомые и любимые когда-то места оставались позади, а Паша не мог расслабиться ни на толику. Велела ему уезжать. «И уеду! Уеду!». Он ударил ладонью по рулю. Звук глухо отозвался в салоне. Ударил ещё раз, сильнее, пока в запястье не прострелило.

В горле стоял ком, такой плотный и горячий, что больно было глотать. Слёзы не шли, вместо них под веками жгло, как от едкого дыма. Она попала. Чёрт возьми, она попала прямо в цель, разорвав его пополам. «Тебе удобно быть сломанным». Он стиснул зубы так, что заложило уши. Нет. Он не сломанный. Это она... не умеет чувствовать. Она боится жизни.

Асфальт закончился, начался грунтовый перегон до Духового. Машина подпрыгивала на кочках, подвеска стонала, но Паша вдавил педаль газа в пол. Спидометр пополз вверх. Пыль била в лобовое стекло, грязными брызгами разлетаясь по сторонам. Когда его тряхнуло на переезде дорожного бугра при въезде в Духовое, он вернулся в реальность и сбавил скорость. «Довольная теперь? Я уехал! Сделал, как ты хотела!»

Паша проехал мимо школы, откуда неоднократно забирал её. Проехал мимо клуба, где на День Победы Ваня играл на баяне, а он до этого так сильно обидел её, упрекнув в материнстве, которого у неё никогда не было. И не будет, потому что она никого к себе не подпустит, холодная равнодушная женщина!

На выезде из села Пашу снова тряхнуло, он выматерился вслух, слыша, как после прыжка все его вещи со звоном приземлились в багажнике. Снова втопил педаль в пол. Не любит его. Зачем тогда целовала?! Зачем прижималась, зачем спала с ним?! К чему было тогда всё это?! К чему?!

Внутри вдруг что-то оборвалось с тихим, тошнотворным щелчком, похожим на звук ломающейся ветки. Воздух в легких внезапно закончился. Паша резко нажал на тормоз и со всей мощи ударил по рулю, потом еще раз и ещё. Он кричал, как раненый, но недобитый зверь. Положил голову на руль. Его всего трясло изнутри, и было очень-очень больно. Потом он сморщился, словно от омерзения, нажал на газ и развернулся, визжа шинами по гравию и разбрасывая камни.

Он ехал обратно. Пыль оседала на стеклах. Он больше не кричал. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя звенящую, невыносимую пустоту и тяжесть в груди, от которой хотелось выть. Достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил.

Он возвращался. 

Уже стемнело, когда Павел подъехал к дому. Чёрные окна, словно пустые глазницы, немного пугали, но при том уровне опустошённости, в какой пребывал Паша, не имело значения уже практически ничего. Он несколько минут сидел в машине, глядя на старый дом Громовых, где также не было света, вспоминая детство, и откуда-то пришло воспоминание, как девочка с длинными белыми волосами сидит на подоконнике и читает книгу. Затем Паша посмотрел на большой новый дом, светящийся и звучащий в тёмный летний вечер, маня в свои тёплые объятия. У неё тоже горел торшер между кроватью и столом, подсвечивая комнату, но не слепя. Паша хотел сесть в жёлтое кресло в углу. Хотел смотреть, как она пишет, печатает или клеит проект, пусть делает то, чего будет просить её душа, а он бы просто посидел рядом. Когда она была рядом, темнота отступала.

– Кать! – вдруг выкрикнул Паша, как будто даже неожиданно для самого себя.

Это был зов души. Сердце бухало, словно он пробежал несколько километров без остановки, а воздух поступал урывками. Закрыл глаза. Сил больше не было. Уговорив себя на последний рывок, чтобы добраться до постели, Паша вышел из машины и достал из багажника сумку.

В доме его ждало печальное зрелище и отвратный запах спиртного. Распахивая окна по ходу движения к спальне, он старался не смотреть на то, что творилось вокруг. Осознание приходило без зрения: он помнил, как скинул с обеденного стола всё, что там было, включая кастрюлю с борщом; как перевернул сушилку для посуды, зацепившись за шторку возле двери в спальню; как распахнул шкаф и, не глядя, вышвыривал из него бутылки, которые летели прямо в стену. Хорошо, что было темно. За открытыми окнами стрекотали кузнечики. Дойдя до кровати, Паша пристроил у ножки сумку, скинул шорты и футболку и нырнул под одеяло.

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его – нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.